— Нет, я не про это, — она качает головой. — Я про… ну… насовсем. Я хочу… Чтобы она жила с нами.
Горло сжимается.
— Маша…
— Ты же ее любишь, — говорит она просто, будто это очевидно. — Я знаю. Ты сам сказал.
— Это сложнее, малыш. Гораздо сложнее.
— Почему?
Потому что я все испортил. Потому что она меня не простила. Потому что у нее кто-то есть — или нет, но она так сказала, а значит, не хочет меня. Потому что я — последний человек на земле, которому она может доверять.
— Взрослые… — начинаю и осекаюсь. Ненавижу эту фразу. — Я сделал ошибку, Маша. Большую ошибку. И теперь…
— Попроси прощения, — перебивает она.
— Уже просил.
— Еще раз попроси. Женя добрая. Она простит.
Если бы все было так просто.
— Пора спать, — говорю мягко. — Завтра в школу.
Она вздыхает, но не спорит. Я несу ее в комнату, укладываю, подтыкаю одеяло. Она хватает меня за руку.
— Пап.
— М?
— Ты правда ее любишь?
Смотрю на нее — на эти огромные синие глаза, на серьезное личико — и не могу соврать.
— Правда.
— Тогда не сдавайся, — шепчет она. — Женя говорила, что если чего-то очень хочешь — надо бороться. Даже если страшно.
Наклоняюсь, целую ее в лоб.
— Спи, малыш.
— Обещай, что не сдашься.
— Маша…
— Обещай!
— Обещаю, — говорю, потому что не могу иначе.
Она улыбается — сонно, счастливо — и закрывает глаза.
Выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Стою в коридоре, прислонившись к стене.
Обещал.
Черт.
Душ горячий, почти обжигающий. Вода бьет по плечам, по спине, по затылку. Закрываю глаза — и вижу ее.
Женя.
Как она стояла сегодня на пороге. Как смотрела — холодно, отстраненно, держа дистанцию. Как ее губы произнесли: «Это моя работа». Как она развернулась и ушла, не оглянувшись…
А потом — та Женя. Три месяца назад. Та ночь.
Ее глаза — затуманенные, темные от желания. Ее руки на моей спине. Ее тихий стон, когда я…
Сжимаю кулаки. Упираюсь лбом в холодный кафель.
Хватит. Хватит себя мучить.
Она сказала — у нее кто-то есть. Сказала — между нами ничего не может быть. Сказала — достаточно ясно, достаточно твердо.
Я должен это принять.
Должен радоваться, что она вообще согласилась вернуться. Ради Маши. Не ради меня — ради Маши.
Это больше, чем я заслуживаю.
Это гораздо больше.
Выключаю воду. Стою, стекая, глядя на запотевшее зеркало.
Там, за слоем пара — мое отражение. Размытое, нечеткое. Я и сам себя не узнаю в последнее время.
Как я мог так поступить? Неужели тогда я так боялся?
Страх. Вот как. Тупой, животный страх. Страх потерять контроль. Страх впустить кого-то. Страх, что если она останется — я сломаюсь окончательно.
И вот — сломался все равно. Только теперь еще и без нее.
Обматываю полотенце вокруг бедер. Иду в спальню.
Кровать огромная, холодная. Ложусь, смотрю в потолок.
Она где-то там сейчас. В своей квартире. Может быть, с ним — с тем, кто у нее «появился».
Сжимаю зубы.
Нет. Не думать об этом. Не представлять.
Но мозг — сволочь. Подкидывает картинки. Ее улыбка — но не мне. Ее смех — но не со мной. Ее руки на чужом теле. Ее губы на чужих губах.
Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку.
Зачем ей врать?
Вопрос не отпускает. Крутится, как заезженная пластинка.
Тот взгляд. Эта потерянность. Эта тень в глазах.
Если она счастлива с кем-то — почему?
Если не счастлива — зачем говорить, что кто-то есть?
Она защищается?
От меня?
Потому что я сделал ей больно. Потому что она мне не доверяет. И правильно. Кто бы доверял?
Но эта мысль — что она могла соврать, что «кто-то» может быть выдумкой, щитом — она не дает покоя.
Надежда. Проклятая, мучительная надежда.
Я не заслуживаю надежды.
Но не могу от нее избавиться.
Маша сказала — не сдавайся.
Даже если страшно.
Страшно — это мало сказать. Я в ужасе. В абсолютном, парализующем ужасе. Потому что если я попробую снова, если попытаюсь — и она скажет «нет»…
Я этого не переживу.
Но если не попробую…
Тоже не переживу.
Закрываю глаза.
Женя…
Ее лицо — последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в тяжелый, беспокойный сон.
И первое, о чем думаю, когда просыпаюсь.
29 глава
Целый месяц я живу на два мира — свой и их. Утром — садик, днем — Маша. Вечером — пустая квартира, потому что мама зачастую проводит время у подруг.
И все это время я играю роль.
У меня кто-то есть. Я делаю вид при Владе, что у меня очень много дел. Что меня ждут, потому я так спешу. Не потому что я бегу от него, а потому что меня ждут.
Никого у меня нет. Но он не должен об этом знать.
Я играю аккуратно — не нагло, тонко. Иногда прихожу чуть более ухоженной, чем нужно. Новая помада. Серьги, которых раньше не носила. Вечерние духи — томные, с нотами жасмина.
Замечает ли он? О, еще как. Я вижу, как его ноздри чуть раздуваются, когда я прохожу мимо. Как пальцы сжимаются на дверном косяке. Как он отводит взгляд — резко, зло, будто обжегся.
Мне не должно быть от этого приятно. Но мне приятно. Стыдно, больно и приятно одновременно…
С Машей же все прекрасно.
Она снова смеется, снова ест с аппетитом, снова болтает без умолку. У нас есть маршруты, «наше» кафе с лампами-облаками, ритуалы. Утренние сообщения — «доброе утро» ровно в семь пятнадцать. Вечерние звонки перед сном…
— Женя, а ты знала, что у осьминога три сердца?!
— Знала.
— А ты знала, что я тебя люблю?
— Вот это — самое лучшее, что я знаю.
Она хихикает, и я слышу, как Влад где-то на фоне говорит: «Маша, отбой». И его голос — даже приглушенный — заставляет что-то сжиматься внутри.
А потом был мамин день рождения.
Я купила ей букет — огромный, нелепо-прекрасный. Розовые пионы, белые ранункулюсы. Сфотографировала в маминой хрустальной вазе, выложила в историю. Без подписи. Просто красивый кадр.
Даже не подумала ни о чем.
А на следующий день он меня не встретил. Не вышел в гостиную, когда Маша навела там кипиш спустя минуту как вошла в квартиру. И когда все же появился в конце коридора — смотрел мимо меня. Бросил короткое «добрый вечер» и ушел.
Неужели, он решил, что цветы — от моего несуществующего мужчины?
И он погас…
Всю неделю после — держался на расстоянии. Физически, буквально. Уходил вглубь квартиры до того, как я переступала порог.
А я…
А я поняла, что его взгляд был мне нужен. Это обжигающее, мучительное внимание — я к нему привыкла. Я на нем держалась. Без него — ломка. Мне без него тоже плохо… Хотя он ничего мне не обещал, но я глупо влюбилась в своего начальника и… Пропала…
В пятницу все как обычно — она целует меня, убегает, я растегиваю пальто и иду за ней.
Шаги.
— Женя.
Оборачиваюсь. Влад стоит в коридоре. Ближе, чем все эти дни. В руках — белый конверт.
— Подожди секунду.
Подходит. Протягивает. Наши пальцы соприкасаются — его рука горячая, почти обжигающая. Внутри меня случается маленький апокалипсис…
— Спасибо, — беру конверт.
Открываю машинально, чтобы занять руки. Считаю.
И замираю.
— Влад. Тут больше. Почти в полтора раза…
— Знаю.
— Мы договорились на прежнюю сумму.
— Маша, — он говорит тихо. — Ты видишь, какая она сейчас. Месяц назад она не ела. Не смеялась. А сейчас она живая. Я готов платить и больше, только бы она оставалась такой.
Он не торгуется. Не пытается купить меня. Просто благодарен — отчаянно, по-настоящему — и не знает, как это выразить, кроме как деньгами.
— Хорошо, — киваю. — Спасибо.
Он должен уйти. Обычно к этому моменту уже исчезает в кабинете.
Но не уходит.
— У меня скоро день рождения.
— Маша говорила…
— Хочу тебя пригласить на ужин. Никого больше не будет. Только мы с Машей. Она хочет сама испечь торт, и ей нужна…
