— Знаешь, — говорю осторожно, — иногда взрослые говорят такое, потому что сами не знают, как справиться с грустью. Твой папа наверняка тоже скучает по маме. И ему тяжело видеть, что тебе больно.
Маша задумывается.
— Папа никогда не плачет.
— Это не значит, что ему не грустно. Просто взрослые иногда прячут свои чувства. Особенно мальчики. Их так учат с детства — «мужчины не плачут». Глупость, конечно, но…
— Глупость, — Маша неожиданно хмыкает. — Папа вообще иногда говорит глупости. Один раз сказал, что у слонов нет коленок.
— А у них есть?
— Конечно есть! Я проверяла. В интернете. Четыре штуки!
— Ого, — я делаю удивленные глаза. — Выходит, ты умнее своего папы?
— Выходит, что да!
2 глава
— Выходит, что да, — Маша расправляет плечи с таким достоинством, что я едва сдерживаю смех.
Я достаю из сумки пачку бумажных салфеток — всегда ношу с собой, привычка из садика — и протягиваю ей.
— На вот, вытри лицо. А то у тебя сопли вот тут… и тут… и еще немножко везде.
Маша фыркает, но берет салфетку и послушно вытирается.
— Ты смешная, — говорит она.
— Это комплимент?
— Да.
Я улыбаюсь и оглядываюсь по сторонам. Никого похожего на запыхавшуюся няню в поле зрения нет. Нужно, наверное, пойти к охране, но… Маша только-только успокоилась. Если сейчас начать ее куда-то тащить, все начнется заново.
— Послушай, — говорю, — нам надо найти твою няню. Она, наверное, волнуется.
— Ей все равно, — Маша насупливается. — Она злая.
— Может, она и злая, но ей влетит, если она тебя не найдет. И потом — ты же не хочешь весь день сидеть у фонтана?
Маша молчит, болтая ногами. Сбитые коленки — одна со свежей ссадиной, вторая с почти зажившей корочкой.
— Упала? — киваю на ранку.
— Ага. Бежала по лестнице. Тут такая красивая лестница есть, с огоньками, и я хотела посмотреть, но Валентина Сергеевна сказала нельзя, и я все равно побежала, и потом упала, и она стала кричать, и сказала про маму, и я…
Она осекается, и я понимаю, что сейчас снова будет плакать.
— Эй-эй-эй, — быстро достаю еще одну салфетку. — Давай лучше порисуем?
— Порисуем? — Маша моргает.
— Ага. Умеешь рисовать котиков?
— Не-а.
— Это легко. Смотри.
Я расправляю салфетку и достаю из сумки ручку. Всегда ношу с собой — опять же привычка. В садике вечно нужно было что-то записывать, подписывать, заполнять.
— Значит так. Рисуем кружок. Это голова, — провожу линию. — Теперь ушки. Два треугольничка сверху. Видишь?
Маша придвигается ближе, заглядывая мне через плечо.
— Вижу.
— Теперь глазки. Два овала. И зрачки — точечки внутри. О, и усы обязательно. Три полоски с каждой стороны.
— А носик?
— Точно, носик! Вот, треугольник посередине. И ротик — две дуги, как сердечко, только наоборот.
Маша смотрит на салфетку, на которой красуется весьма условный, но узнаваемый котик.
— Ух ты, — говорит она. — А можешь анимешного?
— Могу. Хочешь грустного или веселого?
— А бывают грустные котики?
— Конечно. Вот смотри — если усы вниз и брови вот так... — я рисую, — то грустный. А если брови вверх и рот в улыбке — веселый!
— А злой?
— И злой бывает, — рисую еще одну рожицу, с оскаленными клычками. — Вот. Это котик, который не получил завтрак.
Маша хохочет.
— А можно я попробую?
Я протягиваю ей ручку и свежую салфетку.
— Давай. Начни с кружочка.
Несколько минут мы рисуем молча. Маша старательно выводит кривоватые круги, высунув язык от усердия. Первый котик получается похожим на инопланетянина, второй — на картошку с усами, третий — уже почти на котика.
— У меня не получается, — бормочет она, хмуря брови.
— Еще как получается! Смотри, вот этот отличный. Просто уши немного кривые, но это ничего. У моих первых котиков уши вообще были на затылке.
— Правда?
— Честное слово. Их все принимали за инопланетян.
Маша снова хихикает и берется за следующую салфетку.
— А ты умеешь рисовать собачек?
— Умею. И зайчиков. И медведей. И даже слонов — с коленками.
— С четырьмя?
— С четырьмя, разумеется!
Мы рисуем еще минут пятнадцать. Маша оттаивает с каждой минутой: смеется, болтает, рассказывает про свою кошку Пуфу, которая толстая и ленивая, и про хомяка Мишку, который умер год назад, и про школу, где у нее есть подруга Лиза, только Лиза иногда противная, потому что не делится печеньем.
Я слушаю, киваю, задаю вопросы. Это так знакомо — и так приятно. Я скучала по этому. По детской болтовне, по нелепым историям, по мгновенным переходам от смеха к слезам и обратно.
— А ты где работаешь? — вдруг спрашивает Маша.
— Нигде, — признаюсь честно. — Пока нигде. Я раньше работала в детском саду, но потом заболела и ушла. Теперь ищу новую работу.
— А какую?
— Может, стану чьей-нибудь няней.
Маша замирает с ручкой в руке.
— Няней?
— Ага.
— А хочешь стать моей няней? — ее глаза вдруг вспыхивают.
Я смеюсь.
— Ну, не знаю. У тебя уже есть няня.
— Она плохая! — Маша машет рукой. — Я хочу, чтобы ты! Ты хорошая! И пахнешь вкусно!
— Пахну? — я озадаченно принюхиваюсь к себе.
— Ага. Как печеньки. Или как тортик. Вкусненько!
А, это шампунь. Ваниль и овсянка. Я невольно улыбаюсь.
— Спасибо, но это не так работает. Нельзя просто прийти и сказать «я теперь ваша няня».
— Почему?
— Потому что надо сначала пройти собеседование. И твой папа должен согласиться.
— Папа согласится, — уверенно заявляет Маша. — Он обещал, что следующую няню я выберу сама, если мне не понравится эта.
— Да? — я приподнимаю брови.
— Да. Потому что все прошлые мне не нравились. Одна была злая, вторая вообще не разговаривала со мной, третья только и делала, что сидела в телефоне. А Валентина Сергеевна…
— Сказала про маму, — заканчиваю за нее.
Маша кивает, и ее лицо снова мрачнеет.
Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но тут слышу торопливые шаги и запыхавшийся голос:
— Мария! Слава богу!
К нам несется женщина лет сорока пяти — полноватая, с химической завивкой и красным от волнения лицом. На ней строгий серый костюм, и выражение, в котором смешались облегчение и ярость.
Маша съеживается.
— Это Валентина Сергеевна, — шепчет она мне.
Я поднимаюсь с бортика фонтана.
— Мария! — женщина подлетает к нам и хватает Машу за руку. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Я тебя полчаса ищу! Обегала весь центр! У меня чуть сердце не остановилось!
— Я… — Маша начинает.
— Молчи! Вечно ты со своими выходками! Что скажет отец, когда узнает? Он и так…
— Простите, — я вклиниваюсь в ее монолог. — Она в порядке. Просто испугалась.
Валентина Сергеевна переводит на меня взгляд — и в нем вспыхивает раздражение.
— А вы кто?
— Я случайно проходила мимо. Увидела, что девочка плачет одна, решила посидеть с ней.
— Очень мило, — ее тон говорит об обратном. — Ну все, Мария, пошли. Нам еще...
— Подождите, — я делаю шаг к ней. — Можно вас на секунду?
Валентина Сергеевна хмурится, но отпускает Машину руку.
— Что такое?
Я отвожу ее в сторону, подальше от детских ушей, и говорю тихо, но твердо:
— Я понимаю, что вы переволновались. Но то, что вы сказали Маше — про маму, про то, что она была бы недовольна... — я качаю головой. — Это жестоко. И неправильно. Она ребенок. Она переживает потерю. Ей нужна поддержка, а не манипуляции.
Валентина Сергеевна выпрямляется, ее глаза сужаются.
— Простите?
— Дети в ее возрасте должны бегать, шуметь, иногда нарушать правила. Это нормальное развитие. Вместо того чтобы давить на нее памятью о матери, попробуйте…
— А ну-ка остановитесь, — ее голос становится ледяным. — Вы кто вообще такая? Какое вам дело до чужого ребенка?
— Я просто думаю, что...
— А вы не думайте. Не ваше это дело — думать. Тем более о чужом ребенке. — Она смеряет меня презрительным взглядом — и я вижу, как он скользит по моей фигуре, по пакету из магазина одежды, по стоптанным ботинкам. — Я работаю в этой семье уже три месяца. Я прошла проверку службы безопасности. Меня наняли профессионалы. А вы — случайная прохожая.
