— Случайная прохожая, которая просидела с вашей подопечной сорок минут, пока вы ее искали, — не выдерживаю я.
— Ах вот как? — она поджимает губы. — Что ж, спасибо за помощь. Можете идти.
Она разворачивается, снова хватает Машу за руку и тащит ее прочь. Маша оглядывается на меня через плечо, и в ее глазах — такая тоска, что у меня сжимается сердце.
— Пока, — одними губами говорит девочка.
Я поднимаю руку в прощальном жесте.
— Пока, Маша.
Они скрываются в толпе.
Я стою у фонтана еще несколько минут, сжимая в руках пакет с блузкой и глядя им вслед.
Внутри странное чувство — смесь злости и беспомощности. Я же права. Я знаю, что права. Нельзя так обращаться с детьми, нельзя использовать смерть родителя как кнут.
Но Валентина Сергеевна тоже права.
Не мое это дело.
Вздыхаю и собираю салфетки с котиками. Одну — ту, на которой у Маши наконец получился почти ровный кот — засовываю в карман. Не знаю зачем. На память, наверное.
А потом иду дальше по торговому центру, уже не глядя на витрины с платьями.
Настроение, как говорит моя мама, «на нулях».
Ладно. Хватит о грустном. Через три дня у меня собеседование. Надо готовиться. Повторить методики развития, освежить в памяти возрастную психологию, придумать, что надеть к этой блузке.
Блузка, кстати, красивая.
И она мне идет.
Наверное.
Я вылавливаю свое отражение в очередной витрине и критически осматриваю. Так, стоп. Не начинай опять. Ты — нормальная. Ты — профессионал. У тебя есть опыт, рекомендации, терпение.
«И лишние килограммы», — услужливо подсказывает внутренний критик.
«Заткнись», — отвечаю я ему и решительно направляюсь к выходу.
Дома меня ждут чай, сериал и подготовка к собеседованию.
И может быть — совсем может быть — чуточка маминых пирожных.
Я их заслужила.
3 глава
Спустя три дня.
— Евгения… Когда вы можете приступить?
Несколько секунд я просто стою и смотрю на него.
Он что, серьезно? Тот самый человек, который минуту назад фактически назвал меня толстой — теперь спрашивает, когда я могу приступить?
Маша по-прежнему обнимает мои ноги, и я чувствую тепло ее маленьких ладошек сквозь ткань брюк. Она смотрит на отца снизу вверх с таким торжеством, будто только что выиграла войну.
В каком-то смысле — так и есть.
— Завтра, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Я могу приступить завтра.
Ермаков чуть приподнимает бровь. Кажется, он ожидал, что я начну торговаться или возьму время на раздумья. Но чего тут думать? У меня нет работы уже полгода, сбережения тают, а мама все чаще намекает, что «может, вернешься в садик, Женечка, там хотя бы стабильность».
Нет уж. Только не обратно в садик.
— Хорошо, — Ермаков кивает и делает жест в сторону дивана. — Тогда обсудим условия. Присаживайтесь.
Я пытаюсь сделать шаг, но Маша не отпускает.
— Маша, — его голос становится строже, — отпусти Евгению. Нам нужно поговорить.
— Не-а, — она мотает головой, и ее хвостики смешно подпрыгивают. — Вдруг ты ее прогонишь и передумаешь.
— Я не передумаю.
— Точно-точно?
— Точно.
Маша с подозрением щурится на отца, но все-таки разжимает руки. Правда, отходит недалеко — плюхается на диван рядом со мной, так близко, что иногда я чувствую ее ручку.
Ермаков опускается в кресло напротив. Андрей Викторович бесшумно появляется рядом с планшетом наготове — видимо, собирается что-то записывать.
— Итак, — Ермаков откидывается на спинку кресла и складывает руки, — проживание. Я не требую, чтобы вы жили здесь постоянно.
Я моргаю. В объявлении это не уточнялось, и я, честно говоря, готовилась к худшему.
— Однако, — продолжает он, — вы должны понимать, что Маша требует много внимания. Очень много.
— Неправда! — возмущенно пищит Маша рядом со мной. — Я вообще не требую! Я очень хорошая и не доставлю тебе проблем…
Ермаков бросает на дочь взгляд, в котором мешаются раздражение и что-то похожее на нежность.
— Маша, помолчи.
— Но па-а-ап...
— Маша.
Она надувает щеки, но замолкает. Я чувствую, как она сердито сопит мне в плечо.
— Ваш рабочий день, — Ермаков снова переводит взгляд на меня, — будет зависеть от моего расписания и Машиных занятий. Школа, кружки, репетиторы. Если вы освобождаетесь после девяти вечера, я организую машину до вашего дома. Это будет либо Андрей, либо мой водитель.
Машину. До дома. Он говорит об этом так буднично, будто речь идет о вызове такси, а не о личном водителе.
— Хорошо, — киваю я, стараясь не выдать своего удивления.
— Бывают ситуации, — продолжает он, — когда мне приходится задерживаться. Деловые ужины, мероприятия, командировки. В таких случаях — или если предстоит какой-то праздник — вам придется оставаться дольше. Для этого есть гостевая спальня.
Гостевая спальня. В квартире, которая занимает целый этаж. Разумеется, у них есть гостевая спальня. Наверное, даже не одна.
— Это не проблема, — говорю я.
Маша рядом со мной тихонько хихикает и шепчет:
— Там кровать огромная. И телевизор на стене. И ванна с пузырьками.
Ермаков бросает на нее предупреждающий взгляд, но ничего не говорит.
— У вас будут выходные, но скорее всего, плавающие. Либо если вам нужно, говорите, мы договоримся. Я не люблю лишних людей рядом с дочерью и у себя дома, потому няня у нас всегда одна. Что касается обязанностей, — он чуть подается вперед, — у нас есть повар и приходящие уборщицы. Так что готовить и убирать — не ваша основная задача.
У них есть повар. Конечно у них есть повар. Почему бы и нет.
— Однако, — его голос становится жестче, — я хочу, чтобы вы понимали: няня должна уметь все. Если повар заболеет — вы накормите Машу. Если уборщица не придет — вы справитесь. Если понадобится — постираете, погладите, почините порванную куклу. Вы должны быть готовы ко всему.
Я едва сдерживаю усмешку.
Он думает, это сложно? Он вообще представляет, что такое работать в детском саду? Двадцать пять детей, одна нянечка на больничном, вторая опаздывает, повариха ругается, что каша пригорела, а у Пашки и Виточки температура и надо срочно звонить родителям, потому что они плачут и этот плач подхватывают остальные… Вместе с возможными вирусами…
— Это не проблема, — повторяю спокойно.
Ермаков смотрит на меня долгим изучающим взглядом. Пытается понять, блефую я или нет. Видимо, решает, что нет, потому что едва заметно кивает.
— Хорошо. Андрей Викторович пришлет вам договор на почту сегодня вечером. Ознакомьтесь, подпишите, завтра привезете. — Он делает паузу. — Есть вопросы?
Вопросов у меня миллион. Какой у Маши распорядок дня? Есть ли аллергии? Что она любит, чего боится, с кем дружит? Как давно умерла ее мама и как семья справляется с потерей?
Но это все можно выяснить потом.
Сейчас меня волнует другое.
— Не вопрос, — говорю медленно. — Пожелание.
Брови Ермакова чуть приподнимаются.
— Пожелание?
— Да.
Маша рядом со мной притихла. Даже Андрей Викторович перестал печатать что-то в планшете и смотрит на меня с любопытством.
Я делаю глубокий вдох.
«Не лезь, — говорит голос в моей голове, подозрительно похожий на голос Валентины Сергеевны. — Не твое дело».
Но это теперь мое дело. Я буду заботиться об этом ребенке. И я не позволю, чтобы кто-то причинял ей боль.
— Я хочу, чтобы вы уволили Валентину Сергеевну. Если еще не уволили, конечно.
Пауза.
Ермаков смотрит на меня без выражения.
— Валентину Сергеевну, — повторяет он ровно. — Вы имеете в виду предыдущую няню?
— Да.
— Она уже не работает на меня. С того дня, когда потеряла Машу.
О. Ну... хорошо. Но этого недостаточно.
— Я имею в виду — без рекомендаций.
Теперь в его взгляде появляется что-то новое. Интерес? Раздражение? Сложно сказать.
