ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ЭЙВЕРИ
У вас бывали моменты, когда вам казалось, что вы понимаете, что происходит, но весь ваш мир распадался на части, потому что иллюзия, которую вы считали реальностью, разбивалась вдребезги и на свет выходила правда?
Для меня этот момент настал, когда в плечо Рома Монтекки попала пуля и вонзилась в его плоть. И секунду спустя, когда я увидела, как он ударился о стену и с широко распахнутыми от шока глазами сполз на пол, а из пулевого ранения потекла кровь.
В соучастников не стреляют.
И в этот момент я поняла, что человек, которого я считала причастным к моему похищению — возможно, даже его вдохновителем, — вовсе не является его частью.
Ром Монтекки — такой же заложник, как и я. Сначала я ничего не поняла, потому что на нем не было ни крови, ни синяков, а на мне... ну, очень много крови и очень много синяков, а еще, когда я очнулась, он показался мне пиздец каким высокомерным.
«Он отдал тебе свою одежду, а ты вела себя с ним как сука». На меня волнами накатывает чувство вины, сильно, быстро и неумолимо.
«Ром в буквальном смысле отдал тебе все, что у него было, за исключением нижнего белья, а ты решила, что он твой враг».
Что ж, Ром по-прежнему мой враг, но в этой комнате, в этом аду, он, возможно, единственный мой союзник.
Мой союзник, истекающий кровью у меня на глазах.
Теперь мы одни. Закончив со мной, наш похититель ушел, с грохотом закрыв за собой тяжелую стальную дверь.
В комнате снова почти темно, если не считать стоящего в углу крошечного детского ночника в форме пухлого голубого облака. Он озаряет комнату жутковатым светом, делая Рома похожим на какого-то татуированного вампира. На татуированного вампира, залитого кровью. Не думаю, что когда-то в жизни видела столько крови. Его и моей, изрядно перемешанной здесь, где бы мы ни находились.
Я с трудом сползаю со стола на пол, между бедер сочится свежая кровь, и я пытаюсь не обращать внимания на острую боль в животе. Натягиваю на себя футболку Рома, доходящую мне до верхней части бедер. Я забываю про джинсы. К тому времени, как я их найду и снова надену, Ром, возможно, уже умрет.
Если уже не умер.
— Ром? — шепчу я, подползая к нему.
Сейчас он лежит на матрасе с закрытыми глазами.
— Черт, — шепчу я.
Глаза застилают слезы, и я слишком устала, чтобы их утирать. Я притягиваю Рома к себе на колени и зажимаю ладонями его рану.
— Ром!?
Он не приходит в себя. Однако он все еще дышит, и это дает мне стимул. Интуитивно я понимаю, что должна найти что-то, чтобы остановить кровотечение. Если на мне бинты, значит они должны быть где-то здесь. Я оглядываю комнату и лишь тогда впервые замечаю камеры.
— О Боже, — негодую я.
Мне хочется узнать, кто за нами наблюдает. Хочется его убить. Но сначала привлечь его внимание.
— Эй! — кричу я, глядя в объективы камер. — Эй, придурок! Ему срочно нужен врач, иначе он умрет!
Я снова смотрю на Рома, мои волосы падают ему на лицо, словно вуаль. Теперь его покрасневшие голубые глаза открыты, и он пытается сесть.
— Боже мой, ты пришел в себя. — Не долго думая, я наклоняюсь и целую его в губы.
На самом деле ничего особенного, всего лишь легкое прикосновение моих губ к его губам, но к щекам Рома возвращается румянец. От моего поцелуя он распахивает глаза. Я подавляю панические рыдания, сквозь которые прорывается нервный смех.
— Не двигайся. В тебя стреляли.
Ром с трудом приподнимает уголок рта:
— Да ладно.
Я игнорирую его сарказм. Если он еще в состоянии говорить, значит, не так уж близок к смерти. По крайней мере, я надеюсь.
— Я думала, ты умер, — говорю я, все еще зажимая одной рукой его пулевое ранение, а другую кладу ему на щеку.
Ром закатывает глаза.
— Помру минут через пять, — кашляет он, и на его нижней губе появляется свежая кровь. Вот дерьмо. Я думаю, кровь у него во рту означает, что пробито легкое или что-то в этом роде.
— Чушь собачья, — говорю я, хотя мы оба знаем, что это вполне может произойти. — Ром Монтекки не позволит убить себя одной маленькой пуле. Монтекки просто так не сдаются.
Он снова кашляет, из уголка его рта вытекает еще больше крови.
— Ты в порядке? — с трудом спрашивает он.
Я борюсь с желанием закатить глаза. Серьезно? Он буквально умирает у меня на руках и спрашивает, как я?
— Бывает и хуже, — бормочу я.
— Эйвери, — медленно произносит Ром. — Прости. Если я вырублюсь. Прости.
Он что-то вкладывает мне в руку. Я опускаю взгляд и вижу, что это ножницы.
— Спрячь их, — бормочет он, делая прерывистый вдох, от которого сотрясается все его тело. — Зарежь его. И убирайся отсюда.
Стиснув зубы, я сжимаю в пальцах ножницы.
— Не умирай у меня на руках, черт возьми! — требую я, но на самом деле умоляю.
Для девушки, которая никогда ни о чем не просила, сегодняшний день полон всевозможных просьб. Меня это бесит, но я умоляла бы Рома всю оставшуюся жизнь, лишь бы он сейчас не умер. Может, мы и враги, но когда-то, очень давно, я его любила. И его подстрелили только потому, что он пытался защитить меня от этого гребаного психопата, засунувшего нас сюда.
— Я очень стараюсь этого не делать, — бормочет Ром.
По-прежнему умничает, даже когда умирает. Ладно, пофиг. Я не собираюсь просто держать его на коленях и смотреть, как он медленно отходит к праотцам. Я поднимаю глаза на камеры, обдумывая план. Я как можно осторожнее перекладываю Рома со своих колен на матрас, а сама поднимаюсь на ноги. Они неудержимо дрожат, и я на грани обморока, но каким-то образом мысль о том, что я потеряю Рома и останусь одна в этой комнате, придает мне сил.
— Эй, ублюдок! — кричу я хриплым, но все равно громким голосом. Одной рукой я убираю с шеи волосы, а другой направляю острый конец ножниц себе в яремную вену. — Приведи ему врача, или, клянусь Богом, я сейчас покончу с собой!
Хватит ли у меня смелости ударить себя ножом в шею? Понятия не имею, но мой голос звучит довольно уверенно.
Я смотрю на Рома, который, молча наблюдает за мной, слегка приподняв брови. В этот момент мне приходит в голову, что, пожалуй, для Рома было бы не самым худшим вариантом увидеть, как я убиваю себя хирургическими ножницами. В конце концов, он винит меня в том, что я разрушила его жизнь. Что такое маленькое самоубийство между смертельными врагами? Однако он не выглядит довольным. Ром качает головой.
— Не надо... — говорит он мне.
Однако я не успеваю дослушать его фразу, потому что тяжелая стальная дверь в стене распахивается, и человек в черном размахивает новой пушкой. Я моргаю, уставившись на направленное на меня оружие. Раньше я уже такое видела. Это не пистолет с патронами. Мужчина нажимает на курок, и я чувствую острую боль в груди.
— Ой, — говорю я, уставившись на дротик с транквилизатором, который теперь изящно торчит над моей левой грудью.
Это больно. Все происходит как в замедленной съемке. Я выдергиваю из груди дротик, и он со стуком падает на пол. Успокоительное обжигает, растекаясь по моей груди, мои и без того слабые колени подгибаются, и в итоге я оказываюсь на матрасе рядом с Ромом. Я все еще сжимаю ножницы в безвольно свисающей вдоль тела руке. Через пару минут успокоительное оказывает свое волшебное действие, и я погружаюсь в сон. Я ползаю по матрасу, постанывая и из последних сил пытаясь не отрубиться, и вдруг чувствую, как мою руку накрывает чья-то ладонь. Я опускаю взгляд и вижу, что Ром сжимает мне руку. Это последнее, что я помню, перед тем, как рухнуть лицом на тонкий матрас рядом с ним.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
РОМ
Для того, кто меня подстрелил, ублюдок в маске приложил немало усилий, чтобы сохранить мне жизнь.
