После того, как он выстрелил в Эйвери дротиком со снотворным, и она вырубилась рядом со мной, гондон в маске молча перевязал мою рану марлей и бинтами из никогда не пустеющей аптечки. Хотел бы я сказать, что мне удалось взять его в шейный захват и освободить нас с Эйвери, но это, блядь, не фильм с Томом Крузом. Меня серьезно ранили. И в очень, блядь, болезненное место. Сейчас я не смог бы взять в шейный захват даже котенка.
Закончив играть в доктора, ублюдок надевает наручники на мои запястья и лодыжки, накидывает мне на голову мешок и за ноги выволакивает меня из комнаты.
Я сопротивляюсь ему, как могу, но при каждом резком движении, чувствую, как из моей раны выплёскивается все больше крови. Еще несколько неудачных ударов, едва задевающих придурка, и я помру от потери крови.
Я решаю прекратить борьбу и притвориться мертвым. Или, по крайней мере, потерявшим сознание. Во всяком случае, если этот парень вытащит меня отсюда в состоянии трупа, от которого можно избавиться, то не сможет навредить Эйвери. Пока меня волокут по земле, я мысленно подмечаю все вокруг: от грубого бетонного пола нашей с Эйвери темницы до другой комнаты, той, что находится за односторонним стеклом, где, по моим предположениям, этот больной ублюдок наблюдает за Эйвери, теребя свой член. Пол здесь застелен мягким ковром. В помещении пахнет свежей краской, и я удивляюсь, что за человек красит комнату свежей краской, готовясь превратить ее в смотровую площадку своей личной камеры пыток. В смысле, какие, сука, цветовые образцы можно прикупить в хозяйственном магазине для такой комнаты? Он сразу предпочел красные тона или выбрал более веселенький оттенок?
Я слышу, как отпираются все новые замки, открываются двери. Ударяюсь головой обо что-то твердое, возможно, о кирпич, затем о влажную траву. Я на улице. Мне слышен шелест деревьев, скрежет поворачивающегося в металлическом замке ключа, и затем, прежде чем я успеваю понять, что происходит, меня бросают, как мне кажется, в багажник автомобиля.
Я неловко лежу на полиэтиленовой пленке и чувствую, как что-то прижимается к моей голове. Отлично. Это та часть, где меня заворачивают вместе с кучей кирпичей и сбрасывают с моста через пролив Золотые Ворота. Я задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза, ожидая, что на долю секунды почувствую, как череп пробивает пуля. Но этого так и не происходит, сквозь надетый мне на голову ситцевый мешок до моих ушей доносится произнесенная искаженным голосом угроза:
— Выкинешь что-нибудь, и я выпотрошу девчонку и заставлю тебя надеть ее шкуру.
Очень сомневаюсь, что помещусь в шкуру Эйвери Капулетти, ее хрупкое телосложение не идет ни в какое сравнение с моими габаритами, но ведь главное в данной угрозе не это, верно? Верно. Я представляю, как Эйвери распарывают в наказание за мое непослушание, и часть меня умирает, та часть, которая совершенно неожиданно для меня, все еще таилась под всей моей гноящейся ненавистью к Капулетти. Багажник захлопывается, и, несмотря на то, что всё во мне кричит о попытке к бегству, я ни черта не предпринимаю.
Пока меня везут, я то вырубаюсь, то снова прихожу в себя, пытаясь расслышать какие-нибудь внешние звуки, которые могли бы мне подсказать, где мы находимся. В какой-то момент мне кажется, что мы на мосту Золотые ворота, но совсем не факт. Это может быть и мост Бэй-Бридж. Да хоть чертова поверхность Марса.
В конце концов, мы останавливаемся, багажник открывается, и меня переносят из одной машины в другую. Что-то вонзается мне в руку, и по ощущениям я не просыпаюсь очень, очень долгое время.
Когда я снова прихожу в себя, вокруг так чертовски светло, что мне кажется, что я умер. Я лежу на спине, а подо мной холодный металл. Я мертв? Это вскрытие? Господи, блядь, я что, заперт в собственном мертвом теле?
— Это ад? — бормочу я.
Рядом со мной раздается низкий голос:
— Возможно.
Я быстро моргаю, пытаясь сориентироваться. Здесь пиздец как светло. Я смутно различаю две головы, лица в хирургических масках. Когда зрение проясняется, я смотрю по сторонам на то, что, по всей вероятности, является металлической медицинской каталкой, на которой я лежу. Два чувака, оба черные, оба высокие, делают мне операцию и, судя по боли в плече, безо всякой анестезии. Я пытаюсь прикинуть, узнаю ли их, и вглядываюсь в их лица, насколько это возможно с моим затуманенным зрением. Один немного повыше, с бритой головой, и единственное, что я вижу над голубой хирургической маской — это его темные глаза. У другого, который, блядь, ковыряется в моем плече, темные, коротко подстриженные волосы. При взгляде на них у меня зарождаются подозрения насчет того, кто они такие. Но я ничего не говорю.
— Не повредило бы немного обезбола, — кашлянув, говорю я. — Раз уж ты копаешься в моем гребаном плече.
Один из парней наклоняется ко мне.
— У тебя в организме столько транквилизаторов, что можно убить лошадь, — говорит он. — Если я вколю тебе еще, ты откинешься прямо здесь.
Что ж, по крайней мере, это подтверждает, что я еще не умер.
— Будет больно, — предупреждает он, вставив мне между зубами защитную каппу. — Кусай, если приспичит.
Шикарно. С огромным куском резины во рту, лишающим меня дара речи, я чувствую, как этот чувак вонзает мне в плечо скальпель. Я рычу сквозь каппу от невыносимой боли, а потом теряю сознание.
Погружаясь в неглубокое забытье, я все еще ощущаю боль, но она слегка притупляется. Полагаю, это какой-то предусмотренный организмом защитный механизм психологической адаптации. И когда из моего тела извлекают пулю, я вижу сон.
Мне снится Эйвери Капулетти.
Когда я впервые увидел ее с сигаретой, она стояла, прислонившись к задней стене конюшни, в месте пересечения наших владений. Ее волнистые темные волосы были собраны в беспорядочный пучок, Эйвери была одета в обрезанные джинсовые шорты и старую футболку с надписью Metallica. Одежда казалась слишком простой для такой богатой девушки, как она, но идеально ей подходила. В ней она выглядела не чопорной стервой, а обычной пятнадцатилетней девочкой. Хотя в Эйвери Капулетти не было ничего обычного. Даже одетая в лохмотья, она все равно была бы красивее любой девушки в Вероне и за ее пределами.
Я заметил ее, когда стоял у себя на кухне, вернее, в том месте, где раньше была кухня. Я уже давно не возвращался в этот особняк, с тех пор как он сгорел дотла, а мой брат погиб в огне, и мама не успела его вытащить. Я приехал сюда встретиться с оценщиком банка, что было частью условий трастового фонда, контролирующего мою недвижимость. Единственный бриллиант из низложенной короны Монтекки, который остался непроданным. Потому что дом и прилегающая к нему территория, к огромному недовольству отца Эйвери, принадлежали мне, а я не собирался отдавать их без боя. Сам особняк был давно заброшен; город Верона продолжал настаивать на том, что он представляет опасность, и поэтому его необходимо продать и сравнять с землей.
У Капулетти был только один способ забрать последнее, что осталось у моей семьи, — из моих холодных, мертвых рук. А я в ближайшее время умирать не собирался.
Мне было почти восемнадцать. Я почти достиг совершеннолетия. И в тот момент, когда дом вышел из-под контроля моего трастового фонда и перешел в мое полное распоряжение, я знал, что они будут кружить вокруг, как стервятники, в надежде снести мою собственность, а значит пытаться заставить меня её продать. Им.
Я бы никогда не продал им особняк. Я скорее сжег бы их собственный, чем отдал им то, что осталось от моего.
Эйвери Капулетти. Ладно, она попалась мне на глаза без привычной защиты в виде плотной шерстяной юбки и хлопковой рубашки с длинными рукавами. И когда я увидел, как она стоит вот так, оперевшись согнутой ногой о стену, вся моя кровь прилила к члену. Эйвери тоже увидела меня за заросшими фруктовыми садами и высокой, по пояс, травой, окружавшей моё огромное, поврежденное пожаром уродство, которое возвышалось над землей, словно зияющая рана. Оценщик банка безостановочно что-то говорил у меня на кухне, но я перестал слышать его слова. Я не видел ничего, кроме Эйвери Капулетти, которая выглядела именно так, как я ее себе и представлял, без этой темно-синей юбки в клетку и отглаженной белой рубашки, которые полагалось носить всем девочкам в нашем колледже.
