который уже поглощал меня, и я, глупая, по-прежнему подставляла себя под его пламя.
Он овладел моим телом, как человек в экстазе, но на его губах не было благоговения... только желание обладать. Его рот был горячим и безжалостным, а язык — орудием изощрённой пытки, исследующий каждый изгиб, каждую впадину, словно он хотел запомнить вкус моей кожи, прежде чем уничтожить её. Когда дело дошло до моего лона, не было ни жалости, ни минуты сладкой подготовки. Его пальцы раскрыли меня с настойчивостью, граничащей с жестокостью, а затем его язык нашёл мой клитор... облизывая, покусывая и пожирая.
Это было настоящее удовольствие, без нюансов, без места для тонкостей. Каждое его движение было рассчитано на то, чтобы довести меня до предела, но никогда за его пределы. Моё тело отреагировало против моей собственной воли: мои бёдра приподнялись, пытаясь убежать, пытаясь углубить контакт, но его руки, большие и безжалостные, заставили меня лежать неподвижно. Он сжал меня с силой, которая оставляла следы, впиваясь пальцами в плоть моих бёдер, в то время как его рот воздействовал на меня с разрушительной точностью.
— Пока нет. — Его голос был похож на приглушённый рёв, который вибрацией отдавался в самом чувствительном месте моего тела, заставляя меня дрожать. — Это пока не для тебя.
Я кусала губы, пока не почувствовала металлический привкус крови. Я сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. Его язык кружил, давил, посасывал, в то время как его пальцы... сначала два, потом три, входили в меня с мучительной размеренностью. Сначала медленно, как будто он хотел почувствовать каждое сопротивление, каждое непроизвольное сокращение моего тела. Затем быстрее, жёстче, пока я не перестала себя контролировать. Мои мышцы дрожали, я выгибалась под его руками, как загнанное животное, умоляя без слов, с глазами, потемневшими от желания и покорности.
Он знал. Конечно, он знал какую власть имеет надо мной. И всё же он продолжал.
Он снова забрался на меня, устроился между моих ног и неторопливо стянул с себя штаны, как будто больше не мог терпеть, но всё же хотел заставить меня ждать.
— Скажи мне, чья это киска, — прошептал он, намеренно крепко сжимая мои бёдра.
Я застонала:
— Она твоя! Всегда была твоей.
— Тогда попроси, — сказал он, касаясь головкой члена моего входа. — Попроси меня трахнуть тебя так, как будто это в последний раз.
— Трахни меня, Леон. Трахни меня так, чтобы я забыла то, о чём ты не хочешь мне говорить. Трахни меня так, чтобы мне больше ничего не было нужно, кроме тебя. — Мой голос звучал хрипло, почти срывался, но его взгляд не дрогнул. В этом взгляде было что-то дикое, что заставило меня содрогнуться ещё до того, как он пошевелился.
Он не колебался.
Одним рывком он перевернул меня на живот, прижав лицом к простыне, а сам схватил меня за бёдра и приподнял, так что я оказалась полностью обнажённой, полностью открытой для него.
— Ты сама напросилась.
И он вошёл в меня с размаху. Сильно, глубоко и жестоко.
Моё тело резко выгнулось, и из стиснутых зубов вырвался хриплый стон. Леон не дал мне времени привыкнуть, не дал возможности перевести дух, просто начал двигаться в неумолимом ритме, и каждый его выпад был рассчитан на то, чтобы лишить меня дыхания, мыслей, чтобы я чувствовала только то, как он наполняет меня, доминирует надо мной, овладевает мной.
— Не закрывай глаза. — Его голос звучал властно и жёстко.
Я подчинилась, заставив себя открыть глаза, хотя удовольствие грозило ослепить меня.
Его руки нашли мою шею и медленно сомкнулись, душа меня без спешки, без отчаяния... просто контролируя. Хватка была достаточно крепкой, чтобы у меня помутилось в глазах и зашумела кровь в ушах, но не настолько, чтобы я потеряла сознание.
Пока нет...
— Ты моя... Только моя.
И он сжал сильнее.
Моё тело отреагировало мгновенно: мышцы напряглись, ноги задрожали, а удовольствие и паника слились в единый электрический ток. Я была полностью в его власти, и Леон это знал. Он знал, что я не убегу, что я не хочу убегать.
Он ускорил темп, и толчки стали более грубыми, глубокими, как будто он хотел добраться до чего-то внутри меня, чего я сама не знала. С каждым движением его рука на моей шее то сжималась, то разжималась, удерживая меня в подвешенном состоянии между удушьем и экстазом.
— Хочешь кончить?
Я не могла ответить. Не могла ответить словами. Однако Леон увидел ответ в моих глазах, в том, как извивалось моё тело, как мои руки цеплялись за простыни, словно он был единственным, что удерживало меня от падения в бездну.
— Подожди.
И я ждала.
Когда он наконец позволил себе кончить, когда его пальцы разжались, а движения стали неистовыми и неуправляемыми, меня накрыл оргазм, и я выкрикивала его имя, как мантру, как молитву, как будто это была единственная истина, которая у меня осталась.
Он не стонал. Он не вздыхал. Он просто изливался в меня до конца, его тело дрожало рядом с моим, его зубы впивались в моё плечо, оставляя на мне след, который я буду носить на себе ещё несколько дней.
Потом... тишина.
Он не двигался. Он просто нависал надо мной, внутри меня, тяжело дыша мне в затылок, и его вес придавливал меня к матрасу.
Я не двигалась. Потому что в эту ночь я была не заложницей, не женщиной, не тенью. Я была его самым грязным желанием. Просьбой, которую он не мог проигнорировать, и катастрофой, которой он не мог избежать.
ГЛАВА 35
Лес не спал.
Даже в глубочайшей тишине рассвета снаружи что-то двигалось. Треск сухих веток, шорох листьев о стекло, могильный шёпот ветра, перебирающего деревья, словно невидимые пальцы, нашёптывающие неразборчивые тайны.
Внутри дома звуки мира, казалось, искажались.
Не было ни телевизора. Ни радио. Ни города за окном. Только я... и всё.
В первый раз это был просто звук: слабый, похожий на приглушённое дыхание, доносившийся из коридора, пока я умывалась в ванной. В зеркале, всё ещё запотевшем от горячей воды, отражалось моё тело, но позади меня... я увидела фигуру.
Лёгкое движение. Слишком быстрое, чтобы его можно было разглядеть. Слишком медленное, чтобы его можно было забыть.
Я отвернулась, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра.
Ничего!
Только дверь была приоткрыта, и коридор погрузился во мрак.
Дерево потрескивало от холода. Ступени лестницы скрипели сами по себе, как будто кто-то только что поднялся по ним. Но
