и мои глаза наполнились слезами. Это было то, что осталось между нами: тело, сила и взрыв, когда не хватало слов.
— Ты моя, — прорычал он, усиливая движения, быстрее, отчаяннее. — Всегда была моей.
— Тогда трахни меня, — прошептала я. — Но не для того, чтобы я заткнулась. Трахни меня так, чтобы я не забыла, что я всё ещё твоя.
Он положил руки мне на шею и сжал их достаточно сильно, чтобы я почувствовала это, но не причинил мне боли. От этого жеста у меня внутри всё сжалось. Давление. Ритм. Его стоны. Всё слилось в оркестр интимного хаоса.
Я плакала и смеялась, ноги у меня дрожали, а душа была в клочья. Потому что посреди этой жестокости я чувствовала всё это и знала, что это разрушает и его самого.
Когда он вошёл, то издал сдавленный крик, вцепился руками в мои бёдра и рухнул на меня.
Леон нависал надо мной, ничего не говоря и не уходя. Он тяжело дышал, как будто бежал от собственной тени и всё же не мог убежать.
Я лежала на боку, устремив взгляд в потрескавшийся потолок, и я понимала…
Может быть, мы пытались исцелить себя, а может быть, просто медленно убивали себя. Но, по крайней мере... вместе.
ГЛАВА 38
Дом погрузился в пугающее безмолвие, каждый предмет мебели стоял на своём месте, все двери были заперты, а каждая тень лежала именно там, где должна была. Однако внутри меня всё было не так. За рёбрами нарастало знакомое гудение, похожее на волну, которая формируется ещё до того, как море осознаёт, что оно бурлит.
Я спустилась вниз, затаив дыхание. Моё тело всё ещё дрожало после прошлой ночи... после того, что Леон сделал со мной, после того, что я позволила, после того, о чём я умоляла, не произнося этого вслух. Стук моих босых ног по дереву казался слишком громким, даже когда они едва касались земли.
Я не знала, хочу ли я уйти, я просто не могла остаться. Не после того, что он сказал, после того, что было скрыто под комнатой, и после того, что росло внутри меня, невидимое для других.
Ручка была холодной, как металл наручников. Я медленно повернула её, чувствуя, как дрожат мои пальцы. Защёлка издала тихий, ненавязчивый щелчок, который, казалось, разнёсся по всему дому.
Сердце моё бешено колотилось, я пыталась выровнять дыхание и крепко сжимала дверную ручку, осторожно открывая дверь и чувствуя, как Лесной ветер бьётся о моё лицо, словно предупреждая или приглашая. Но прежде чем я успела сделать первый шаг, я почувствовала тяжесть, услышала звук и ощутила дыхание позади себя. Он был там.
— Закрой дверь, Анджела. — Голос Леона звучал глухо, низко и неторопливо, но в нём чувствовалась напряжённость, от которой стыла кровь.
Я медленно повернулась, как будто медлительность могла защитить меня от того, что я увижу.
Он стоял в нескольких метрах от меня, без рубашки, в тёмных брюках и с растрёпанными волосами. Его глаза горели, но не от ярости, а от чего-то гораздо худшего: разочарования.
— Я... Я просто хотела проветриться.
Он наклонил голову, словно изучая меня.
— Ты хотела уйти.
Последовавшая за этим тишина обожгла мне горло. Я не могла ни отрицать, ни подтвердить это.
— Я подумала, что так будет безопаснее, — прошептала я.
— Безопаснее, чем со мной? — Спросил он ещё тише.
Даже зная то, что я уже видела, читала, чувствовала... Я колебалась.
— Иногда, да.
Леон подошёл ко мне твёрдой походкой, но не стал меня трогать. Он остановился передо мной, и на мгновение мне показалось, что он сейчас закричит. Что он прижмёт меня к стене, потребует подчинения и оттащит меня назад, как я делала раньше.
Но он просто посмотрел на меня.
— Я слишком тебя распустил, — пробормотал он. — Я подумал, может быть... может быть, ты хотела остаться по собственному желанию. А не из страха.
— Я хотела, — ответила я, с трудом сдерживая эмоции. — Но есть вещи, о которых ты не говоришь, Леон... вещи, которые приводят меня в отчаяние.
Он отвернулся, словно сама земля требовала его внимания, а когда заговорил снова, голос его стал другим, более низким и серьёзным. Почти шёпот между ранами.
— Она жива.
Эта фраза повисла между нами, как тело на земле.
У меня перехватило дыхание, а волосы на затылке встали дыбом.
— Что? — Я с трудом выдавила из себя это слово.
— Женщина, которую ты видела в дневнике. На фото.
— Она... жива?
Леон медленно кивнул.
— Она где-то рядом...
Я отступила на шаг, как будто воздух вокруг меня стал непригодным для дыхания.
— Почему?
— Потому что убить было бы легко. Но жить с тем, что мы сделали друг с другом... вот это настоящее наказание.
Наступила долгая тишина, и он протянул руку.
— Вернись. Закрой дверь. Пока она не закрылась для тебя.
Я стояла замерев, ветер трепал мои волосы, и я чувствовала, что свобода всего в нескольких сантиметрах от моих ног... и хаос, который ждал меня в его глазах.
Опустив голову я закрыла дверь и поняла, что ловушка была не в доме. А в нём самом...
Он взял меня за руку с той спокойной уверенностью, которая всегда его окружала, и я не сопротивлялась. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, словно наручники из кожи, и на мгновение это прикосновение стало холоднее, чем ветер, проникавший в комнату через приоткрытую дверь. Мы вернулись в комнату, волоча ноги, и между нами повисла пульсирующая тишина: такая плотная, словно стены слышали, словно мебель дышала, а сам дом понимал, что что-то изменилось навсегда.
Он не отпустил мою руку, медленно опустился в кресло перед камином и потянул меня за собой, пока я не опустилась на колени между его ног, подняв к нему лицо, как делала уже много раз. Но на этот раз в этом жесте не было желания.
Он не сводил с меня глаз, и тишина продолжалась: долгая, напряжённая, с отдалённым шумом ветра, уносящего листья за окном.
Наконец он сказал:
— Она жива. Она близко.
Эта фраза прозвучала так, словно лезвие вонзилось мне в живот. Она не была произнесена в гневе. Она не была произнесена в раздражении. Она прозвучала резко, неторопливо, как открытая рана, которая наконец перестала кровоточить, потому что крови больше не было.
Мои руки соскользнули с колен. Ноги ослабли.
Я дрожала не от страха.
Это был образ, который возник у меня перед глазами... её — женщины с дневника,
