Муза (ЛП) - Старлинг Айла

— Тео, — шепчу я, и мой голос обрывается. — Пожалуйста.

Мама поворачивается ко мне, как змея, ее лицо искажено яростью. Ее духи наполняют мои легкие, заставляя меня задыхаться.

— Ты бросаешь свою жизнь ради чего? Ты хочешь, чтобы тебя использовали, как дешевую игрушку? Мне стыдно называть тебя своей дочерью.

Эти слова бьют сильнее пощечины, и стыд прожигает меня, как кислота.

Тео делает шаг вперед.

— Не разговаривай с ней так.

Но мой отец снова встал перед ним, твердый и непоколебимый.

— Ты не имеешь права указывать нам, как разговаривать с нашей дочерью, — рычит он. — Ты не имеешь права дышать рядом с ней. Если она тебе хоть немного дорога, уходи. Потому что, если нет, я тебя похороню. Я расскажу об этом всем. Полиции. Школьному совету. Прессе. Я позабочусь о том, чтобы тебе больше никогда не доверяли преподавать или работать. Нигде.

Тео не моргает и не отступает.

— Ты меня не пугаешь, — говорит он ровным голосом. — Но мысль о том, что она будет страдать из-за меня? Вот она пугает.

Его голос слегка дрожит. Достаточно, чтобы передать мучительную боль, которая его терзает.

— Так что, если ты думаешь, что я сдаюсь, потому что мне стыдно, ты ошибаешься. Я ухожу, пока, потому что люблю ее.

Он смотрит на меня, и я клянусь, что это ломает что-то в нас обоих.

— Этого достаточно, чтобы позволить ей ненавидеть меня, если это значит, что она выберется из этого дома целой и невредимой.

Это выбивает из меня весь воздух. Я не могу дышать.

— Нет, — шепчу я, мой голос едва слышен. — Нет, пожалуйста. Тео, пожалуйста. Не слушай их. Не бросай меня. Не позволяй им отнять тебя у меня...

Мои слова превращаются в крик. Мучительный, прерывистый звук, который застревает в горле, как стекло. Я рыдаю. Неконтролируемые, душераздирающие рыдания, которые сотрясают все мое тело.

Тео в последний раз встречается со мной взглядом. Только один раз.

А потом он опускает взгляд на пол.

И я понимаю.

В эту единственную, безмолвную секунду.

Я потеряла его.

Навсегда.

Я хватаюсь за грудь, боль расцветает глубоко и остро под ребрами, как будто мои внутренности вырываются наружу, не выдерживая разбитого сердца. Мой отец дергает меня за руку, таща к машине. Я спотыкаюсь за ним, плача так сильно, что почти ничего не вижу.

Сал все еще застывшая в дверном проеме, с приоткрытыми губами. Она что-то шепчет, но я не понимаю, что. Это неважно. Ничто больше не имеет значения.

Я сую руку в карман, отчаянно надеясь, что, может быть, он написал мне, может быть, он уже пытается все исправить, но рука моей матери быстрее. Она вырывает его из моей руки, как будто это оружие.

— Ты не получишь его обратно в ближайшее время, — говорит она с отвращением в голосе.

И вот так, последняя связующая нить обрывается.

Я оглядываюсь через плечо, надеясь, молясь, чтобы Тео снова посмотрел на меня. Чтобы он протянул руку, сказал что-нибудь, боролся.

Но он этого не делает.

Его глаза не отрываются от пола.

Затем нас поглощает тьма, и он исчезает.

Поездка домой проходит в тишине, за исключением звука моего разрывающегося сердца на заднем сиденье.

Каждая неровность дороги сотрясает мои кости, разрывая меня изнутри. Я плачу всю дорогу. Уродливые рыдания, которые я не могу контролировать. Это даже не плач. Это вопль. Голова раскалывается. Желудок скручивает. Я прижимаюсь лбом к холодному окну, давясь комком в горле.

Думаю, что меня сейчас стошнит.

Я даже надеюсь на это.

Я отстраняюсь. Но это не останавливает слезы. Они льются по моему лицу, горячие и бесконечные, как будто какая-то часть меня все еще точно знает, насколько я разбита.

Когда машина резко останавливается, я не двигаюсь.

Мама открывает дверь, хватает меня за запястье и поднимает на ноги. Я смотрю вниз, уставившись на бетон. Это единственный способ, который помогает мне оставаться на ногах.

Дверь захлопывается за нами, как последний гвоздь в гробу. Запечатывая меня навсегда в моей могиле.

Мой отец исчезает в своем кабинете и хлопает дверью так сильно, что стены дребезжат.

— У меня нет сил заниматься тобой сегодня вечером, — бормочет моя мать. — Иди в свою комнату. Я не хочу видеть твое лицо до утра.

Я киваю. Безмолвная и пустая. Мне больше нечего сказать.

Я тащу себя по лестнице, каждый шаг дается все труднее. Мои ноги шаркают, как будто забыли, как двигаться. Мое тело тяжелое и не подчиняется. Как будто я ношу на себе труп.

Может, так и есть.

Когда добираюсь до своей комнаты, я падаю на кровать, даже не переодевшись. Я накрываюсь одеялом и сворачиваюсь калачиком, как будто одеяло может уберечь меня от полного разбития.

Но это не так.

Я плачу, пока не остается ничего. Пока мое тело не замирает от горя, как будто я выплакала всю свою жизнь.

И прямо перед тем, как сон уносит меня, я клянусь, что все еще чувствую его губы на своих.

Как призрак.

Как прощание.

С днем рождения меня.

Девятнадцать лет.

И я только что потеряла мужчину, которого люблю.

Глава 41

Софи

Я не встаю с постели. Не разговариваю. Я прячусь от своей семьи, от последствий своих поступков, от правды, от реальности того, что произошло. Нас поймали. Вся моя жизнь, все, что было у нас с Тео, ушло с дымом.

В середине дня сестра стучит в мою дверь, но я не отвечаю. Я не хочу разговаривать. Не хочу видеть и слышать, как родители снова говорят мне, какая я ужасная. Все, что я хочу – это Тео. Услышать его голос, почувствовать его прикосновение, знать, что все будет хорошо.

Но я знаю, что это не так, и в глубине души я это понимаю. Выражение его лица, свет, угасший в его глазах, когда отец угрожал ему, угрожал мне... Я знаю, что это значило. Он не станет рисковать мной, ради нас. Он отступит, уйдет, чтобы спасти меня.

Но я не хочу будущего, в котором его нет.

Я сплю, отказываюсь есть и погружаюсь в жалость к себе до понедельника. Я знаю, что мне нужно встать, нужно идти в школу. Половина меня хочет этого, чтобы я могла увидеть его. Другая половина, рациональная, знает, что все пойдет не так, как я хочу.

Я заставляю себя встать, когда мама в третий раз кричит, обещая сама вытащить меня из постели, если не спущусь вниз. До сих пор она милосердно оставляла меня в покое, позволяя гнить в своей комнате. Вероятно, она даже не знает, что сказать. Она уже достаточно меня сломала, нанесла достаточно вреда.

Я выкатываюсь из постели, голова кружится от резкого движения. Надеваю спортивный костюм, ткань которого утешает как одеяло, и беспорядочно собираю волосы в пучок. Я даже не смотрю в зеркало, зная, что вид будет не из приятных.

Когда я спускаюсь вниз, мои ключи исчезли. Мама стоит у входной двери и ждет.

— Пойдем, — говорит она резким голосом.

Я моргаю, сбитая с толку.

— Куда? Где мои ключи?

— Ты лишилась права водить машину. Я тебя отвезу, — она с силой открывает дверь, и ее огромная сумка с грохотом ударяется о нее в спешке.

Я следую за ней, не в силах произнести ни слова. Моя машина. Она забирает мою машину. У меня не осталось свободы. Мне девятнадцать лет, а со мной обращаются как с чертовым ребенком. Я никогда не прощу ей этого.

Когда я сажусь на пассажирское сиденье, мне приходится приложить все силы, чтобы не хлопнуть дверью. Мое раздражение ощутимо в этом маленьком пространстве. Если она его не чувствует, то совершенно не обращает на него внимания.

Она не говорит ни слова, пока мы едем, даже не прощается, когда подвозит меня к школе. Я выскакиваю из машины, стремясь как можно дальше уйти от нее, и практически бегу, чтобы попасть внутрь и скрыться из ее поля зрения.

В коридорах царит оживление понедельника, каждая новая неделя вызывает восторг у учеников, поскольку лето приближается. Лето и выпускной. День, которого я так ждала, но который в этот момент кажется таким далеким.