и он набрал как минимум килограммов двадцать с нашей юности — не то чтобы я осуждала. Но это, несомненно, Шифт. Весь такой взрослый. Как же его настоящее имя?
Я смотрю на детектива, всё ещё ожидая его ответа.
— Её зовут Роксана Шевченко, — сообщает тот. — Они с мужем, Борисом, владеют «Голубой комнатой».
Борис Шевченко.
Шифт.
— Они что, украинцы?
— Верно, — отвечает детектив. — Если вы выросли здесь, то, возможно, знаете, что Борис и его семья имеют долгую историю криминальной деятельности в этом городе.
Я киваю.
— Наркотики, проституция, сексуальная эксплуатация, — продолжает он.
Разрозненные фрагменты путаются в моём измученном скорбью и усталостью мозгу. Как всё это связано? Я бы отдала что угодно, чтобы Ленни сидел рядом со мной. Для него всё всегда яснее; он всегда быстрее всех собирает пазл воедино.
Перебираю фотографии: мой отец и его старые приятели (двое мертвы, один в коме), сногсшибательная женщина, которую я, кажется, знаю, откуда-то из далёкого прошлого; наркоторговец из моей юности.
— Кажется, я не понимаю, как они связаны с моим отцом.
— Я тоже, — вздыхает детектив, пока мы передаём фотографии друг другу. Мы оба тщательно рассматриваем их, как следователи, надеясь заметить то, что не увидели с первого взгляда. — Но в прошлом месяце кто-то убил Бориса Шевченко. Это был организованный заказ, чистый и быстрый: никаких улик, никаких зацепок. Его застрелили в машине возле «Голубой комнаты».
Теперь — фотографии с места преступления. Но я не обращаю внимания на тело, сгорбившееся в большом внедорожнике, на кровь на лобовом окне, на осколки стекла на земле. Я смотрю на Роксанну, рыдающую в объятиях пожилого мужчины, который тоже плачет. Её лицо — маска ужаса. Я чувствую её боль — глубоко внутри, как личную. Да, вот что я увидела на снимке из лифта: некое яростное горе. У тебя отобрали нечто важное, и ты не можешь это вернуть, как бы громко ни кричала. Так зачем утруждать себя криками? Возможно, вы увидели бы такое же выражение на моём лице, если бы присмотрелись внимательнее, — там, под слоями натренированного спокойствия.
Наконец я отвожу взгляд. Усталость тяжёлым плащом ложится мне на плечи. Я могла бы завернуться в него и спать дни напролёт.
— Так какая у вас версия? — спрашиваю я.
Детектив делает на удивление изящный глоток чая, вздыхает:
— Честно говоря, у меня её нет. Убийство было чистым и точным. Естественно, на стоянке у «Голубой комнаты» нет камер видеонаблюдения, да и место это изолированное. У Бориса Шевченко не было недостатка во врагах. На самом деле, его мог убить кто угодно — как из его организации, так и извне.
Я вытаскиваю фото моего отца с друзьями:
— А что насчёт них? Что связывало Роксанну с моим отцом?
— Вы мне скажите.
— Хотела бы я знать.
Есть вещи, которыми я могла бы поделиться с детективом.
У меня есть улики, которые могли бы ему помочь: окурок с помадой, телефон моего отца, посылающий сигнал из дома в лесу — того самого, что изображён на фото с Роксанной и Борисом у входа. Есть потайная комната с оружейным шкафом, картотекой и сейфом. Полагаю, что бы ни связывало моего отца с Роксанной Шевченко, это находится там.
Но я пока не готова делиться.
По правде говоря, мне следовало бы просто передать всё этому парню, забрать деньги и уехать, как предлагал Ленни. Вернуться домой — заняться своим браком, следить за дочерью через LifeWatch по ночам, убедиться, что она возвращается в общежитие. Может, даже попытаться сбросить десять килограммов.
Ах, но я не могу. Жажда знать, понимать, горит белым пламенем. Это почти физическая боль. Возможно, это единственный шанс узнать больше о своём отце — теперь, когда его уже нет.
— Жаль, что я не могу быть вам более полезной, — честно говорю я. Ну, почти честно.
Детектив Кроу пристально смотрит на меня, и я понимаю: он знает, что я что-то скрываю.
— Где вы были сегодня вечером?
— Каталась. Стены здесь, кажется, начинают смыкаться вокруг меня. Знаете, как говорят — нельзя вернуться домой.
— Куда ездили?
— Просто каталась. Без цели.
— Половину ночи?
Я пожимаю плечами и получаю ещё один кивок, лёгкую улыбку. Детектив встаёт, ставит чашку в раковину, включает воду, ополаскивает её. Тактичен.
— У вас есть какие-то теории насчёт вашего отца? — спрашивает он.
Мой отец явно что-то затевал. Дела, которые вёл в потайной комнате в подвале. Может, он зарабатывал все эти деньги не дейтрейдингом. Там была женщина. Его друзей отравили — один мёртв, другой в коме. Если бы мне пришлось гадать, я бы предположила, что мой отец стал фрилансером — правда, не обязательно как фотограф.
— Нет, — отвечаю я. — Как я уже упоминала, мы были в отчуждённых отношениях.
— И что, не любопытно?
О, мне очень любопытно. Мы с детективом обмениваемся взглядами, и между нами возникает понимание.
— Я не могу вам помочь, детектив. Простите.
Он возвращается к столу и кладёт свою визитку:
— Позвоните, когда будете готовы поговорить. А пока — оставайтесь поблизости?
Я не отвечаю. Он не может заставить меня «остаться», и мы оба это знаем. Но я никуда не собираюсь, и, возможно, позвоню ему.
После его ухода я звоню Ленни. Меня не волнует время: Ленни никогда не спит. Я рассказываю ему всё.
— Моя первоначальная оценка остаётся в силе. Ты не знала своего отца. Тебе следует забрать деньги и уехать, чего ты, очевидно, делать не собираешься, — ворчит он, а я молчу. — Потому что когда ты в последний раз прислушивалась к хорошему совету?
Я копаюсь в памяти и не могу вспомнить ни одного случая.
— Так что думай, — продолжает Ленни. — Бориса Шевченко убили. Заказное убийство. У твоего отца в подвале оружейный шкаф, куча денег, которые он не заработал как фотограф ФБР или как наблюдатель за птицами. Не заставляй меня доставать одну из бритв.
— Мой отец был… киллером?
Молчание со стороны Ленни.
— Нет, — говорю я.
— Почему нет?
— Потому. Просто нет.
— Хорошая новость в том, что это тебя не касается. Кем он был — чем он был. Теперь всё кончено. И ты можешь уйти.
— А как же Роксана? Мне кажется, я знала её когда-то. Когда мы были детьми.
— Разъярённая вдова. Та, что ответила на телефон твоего отца и заманила тебя на свою территорию. Поверь мне. Ничего хорошего из твоих попыток сблизиться с ней не выйдет. Она чего-то хочет от тебя. Возможно, пока и сама не знает, чего именно.
Тишина между нами разрастается.
Ленни кашляет — звук похож на лай, —
