Сэма, своё отражение в зеркале после той ночи. Всё, что она сделала, привело её сюда.
Она села.
В машине тишина была другой — не давящей, а наполненной. Кэтрин смотрела в окно на проплывающие огни, потом перевела взгляд на его руки, лежащие на руле. Уверенные, спокойные.
— Я немного навела справки, — сказала она, не глядя на него.
Он бросил быстрый взгляд в её сторону.
— И что ты думаешь?
Она сжала пальцы на коленях.
— То, что я видела... не выглядит ужасно. Скорее незнакомо. Я поняла, что бывает жёстко, но то, что было сдержаннее... выглядело вполне приемлемо.
Он усмехнулся, но ничего не сказал.
Лофт встретил её мягким полумраком и тишиной. В прошлый раз она чувствовала себя здесь чужой, неуютной, замерзающей среди чёрного мрамора и стерильной чистоты. Сейчас всё казалось иначе. Возможно, потому, что она знала: здесь он рисовал её. Здесь он ждал её решения.
Она медленно прошла вглубь, чувствуя его взгляд на своей спине. Воздух был тяжёлым, густым, и каждый шаг давался с усилием. Кейн закатал рукава рубашки, расслабил ворот — движения неторопливые, но в них чувствовалась та самая уверенность, от которой у неё внутри всё сжималось.
Она перевела взгляд на картины у окна.
Несколько законченных полотен стояли на подставках. Она прошла мимо, задерживаясь на каждой. Её портреты — она узнавала себя в изгибе шеи, в линии плеч. И одна, у которой она остановилась.
Она была изображена со спины, но будто обернулась — подбородок касался плеча, волосы распущены и падают на обнажённую спину. Губы приоткрыты, глаза закрыты. Это было не сном и не пробуждением — момент перед поцелуем. Или после.
Кэтрин поднесла руку, кончиками пальцев провела по нарисованным губам. Холст был прохладным, но ей казалось, что она чувствует тепло.
— Кэти.
Она обернулась.
Кейн сидел в кресле у окна. Спина прямая, руки лежат на подлокотниках. Взгляд — собранный, серьёзный, без той ленивой полуусмешки, к которой она привыкла. В нём было что-то новое.
— С этого момента у нас будут правила, — сказал он ровно. — Ты приходишь сюда после каждой пары. Без опозданий. Это первое.
Кэтрин слушала, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он говорил о вещах, которые она не до конца понимала, но в его голосе чувствовалась такая уверенность, что ей не хотелось перебивать.
— Второе. Если тебе что-то не нравится или ты хочешь остановиться — ты говоришь слово, и я останавливаюсь. Сразу. Без вопросов.
— Какое слово? — спросила она.
— Ты его выберешь сама. Любое.
Кэтрин подумала. В голове всплыло единственное, что имело значение.
— Аминь.
Кейн усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему.
— Боишься, что без него не отпустят грехи?
Она подняла на него глаза.
— Думаю, это уместно.
В её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала.
— Хорошо, — кивнул он. — Дальше. Всё, что я предлагаю, мы делаем. Но у тебя всегда есть слово. Это твоя защита. Пользуйся им, когда почувствуешь, что нужно остановиться. Я не обижусь.
Она кивнула, обдумывая.
— Наказания я тоже использую, — продолжил он, и в голосе появилась та самая интонация, от которой у неё внутри всё сжималось. — Но в твоём случае они будут скорее мотивирующими. Чтобы ты запоминала правила.
— А если я не захочу чего-то? — спросила она.
— Тогда мы не будем этого делать. Я же сказал: у тебя есть слово.
— А если я захочу, но не знаю, как сказать?
Кейн посмотрел на неё долгим взглядом.
— Тогда скажешь так, как умеешь. Я пойму.
Она почувствовала, как внутри отпускает что-то, о существовании чего даже не подозревала.
— И что сейчас? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает нетерпение. — Сейчас у нас будет секс?
Кейн покачал головой. Медленно, не отрывая от неё взгляда.
— Нет. Сейчас мы будем творить искусство.
Он осмотрел её — с головы до ног, спокойно, оценивающе. В этом взгляде не было пошлости. Только уверенность.
— Раздевайся.
Она замерла. Оглянулась на дверь ванной, на угол комнаты, где можно было бы спрятаться. Воздух стал плотным, тяжёлым. Она чувствовала, как бьётся сердце, как пульсирует кровь в висках.
— Я... я могу...
— Стеснение — первое, от чего мы избавимся, — сказал он задумчиво. — Ты разденешься передо мной. И всегда теперь будешь.
Кэтрин взволнованно перевела дыхание. Вместо того чтобы потянуться к пуговицам, она сделала шаг вперёд. Остановилась в шаге от кресла, глядя ему прямо в глаза. Она хотела, чтобы он видел: она делает это по собственной воле, а не по его приказу.
Он не торопил. Просто ждал, положив руки на подлокотники. В этом ожидании не было давления — только пространство, которое она могла заполнить.
Она медленно подняла руки к вороту. Пальцы дрожали, но она не останавливалась. Первая пуговица поддалась с тихим щелчком, и прохладный воздух лофта коснулся открывшейся кожи. Кэтрин услышала, как изменилось его дыхание — стало глубже, ровнее. Это придало ей смелости.
Вторая пуговица. Третья. Каждая давалась легче предыдущей. Она смотрела на него, чувствуя, как ткань сползает с плеч, как он наблюдает за каждым её движением. В его глазах не было торопливости. Только ожидание. И что-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.
Она знала, что назад дороги нет. И не хотела назад.
Она расстегнула последнюю пуговицу.
Глава 22. Открытая форма
— Я... — начала она, но голос сорвался.
Кейн ждал. Не торопил. Просто смотрел, и от его взгляда по коже бежали мурашки. Она сделала глубокий вдох и потянула резинку трусиков вниз. Ткань скользнула по бёдрам, упала к ногам. Она переступила через неё, и теперь между ними не осталось ничего.
Стыд обжёг щёки, но она не отвела глаз.
— А ты? — спросила она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Почему ты не раздеваешься?
Кейн улыбнулся краешком губ.
— Мне не нужно быть раздетым, чтобы заниматься с тобой искусством.
По спине пробежала дрожь, смешанная с жаром. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Он подошёл вплотную, и она почувствовала жар его тела даже сквозь ткань рубашки. Кончики пальцев скользнули по её ключице, спустились ниже, коснулись соска. Кэтрин выдохнула, когда он начал медленно поглаживать его, и этот звук показался ей оглушительным в тишине.
— Идём, — сказал он и взял
