лежала, не в силах пошевелиться. Внутри пульсировало, напоминая о том, что случилось. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни стыда, ни страха — только удивление и благодарность.
Глава 23. Границы
Кэтрин натянула платье дрожащими пальцами, чувствуя, как ткань скользит по разгорячённой коже. Каждое движение отдавалось пульсацией там, где ещё минуту назад его язык и пальцы творили своё искусство. Она старалась не смотреть на него, но краем глаза видела, как Кейн застёгивает рубашку — неторопливо, будто ничего не произошло.
— Я поеду с тобой, — сказал он, и в голосе не было вопроса.
Она подняла голову.
— Отец будет недоволен. Я так поздно...
— Именно поэтому.
Кэтрин помолчала, потом полезла в сумку, достала новый телефон.
— Я купила его сегодня, — сказала она, протягивая аппарат. — На случай... ну, если что.
Кейн взял телефон, быстро набрал номер, сохранил. Вернул, и его пальцы задержались на её ладони на секунду дольше, чем требовалось.
— Теперь ты всегда можешь мне написать.
Она кивнула, пряча телефон обратно.
В машине тишина была иной — не давящей, а укрывающей, как одеяло после долгого дня. Кэтрин смотрела в окно на проплывающие огни, чувствуя, как напряжение возвращается с каждым приближающимся кварталом к дому.
— Я буду забирать тебя после пар, — сказал Кейн, не отрывая взгляда от дороги. — И привозить обратно. Каждый день.
— Отец не согласится, — выдохнула она.
— Это не его решение.
Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Внутри пульсировало что-то новое — не страх, не сомнение. Уверенность. Он прав. Это не его решение.
---
Дом появился из темноты неожиданно. Кэтрин узнала его по свету на веранде — маленькому жёлтому пятну, в котором угадывался силуэт отца. Он сидел на стуле, выпрямив спину, и ждал. На том самом стуле, где когда-то учил её складывать руки для молитвы. Лампа стояла низко, и свет падал снизу, делая его лицо чужим, почти страшным.
Кейн заглушил двигатель, вышел, обошёл машину и открыл дверцу раньше, чем она успела коснуться ручки. Его рука легла на её талию — не приказ, не поддержка. Заявление.
Отец поднялся. Кэтрин почувствовала, как ноги становятся ватными, но Кейн приобнял её крепче, и это прикосновение вернуло способность двигаться.
Они подошли к веранде. Кейн остановился в шаге от пастора, не отпуская Кэтрин.
— Иди в свою комнату, — сказал он тихо, но твёрдо. — Нам нужно поговорить с твоим отцом. Завтра я заеду за тобой, как и договорились.
Она посмотрела на него, потом на отца. Хотела остаться, возразить, но в голосе Кейна звучало то, что не терпело споров. Она кивнула и, чувствуя на себе два взгляда, быстро прошла в дом.
Дверь за ней закрылась с глухим стуком.
Кэтрин прислонилась к ней спиной, сжимая в руке телефон. Голоса доносились приглушённо, но каждое слово отдавалось в висках. Она слышала отца, слышала его — и не могла дышать.
Пастор смотрел на Кейна, и в его глазах горела ненависть, которую он даже не пытался скрыть.
— Ты испачкал мою Кэти, — сказал он, и голос его дрожал. — Мою маленькую девочку! Я растил её для другого! Ты испортил то, что я так оберегал.
— Не испортил, — поправил Кейн спокойно. — Она не вещь, чтобы её портить.
— Ты решил за неё! — Пастор шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты совратил её!
— Она сама сделала этот выбор. — Кейн говорил ровно, не повышая тона. — Я её ни к чему не принуждал.
— Она должна была стать женой Сэма! — выкрикнул пастор, и голос его сорвался. — Ты знаешь, что скажут в церкви? Что о ней теперь подумают? Я растил её чистой, а ты...
— Она чиста, — перебил Кейн. — Не в вашем понимании, но это не делает её грязной.
— Ты понимаешь, что ты с ней сделал? — Пастор говорил уже не криком, а с такой болью, что Кэтрин за дверью зажмурилась. — Что о ней теперь будут говорить?
— Мне плевать, что будут говорить. — Кейн выдержал паузу. — Я считаю, лишить живое существо выбора — это грех. Прикрываться Богом, чтобы звучать убедительней, — это грех. И навязывать того, кого любить, — больший грех.
— Богохульник! — выдохнул пастор.
Кейн усмехнулся уголком губ.
— Я уже слышал это сегодня. Не помогает.
Пастор побледнел. Кулаки его сжимались и разжимались, но он молчал.
— Ты разобьёшь сердце моей наивной дочери, — сказал он наконец, и в голосе слышалась усталость. — И собирать её по крупицам буду я и Бог.
— Если мы когда-нибудь расстанемся, на то будет воля Божья и наше решение. Но никак не ваше. — Кейн сделал паузу, и в тишине повисла угроза. — Если этот накрахмаленный Сэм будет крутиться возле неё, я убью его. Вы знаете, на что моя семья способна. И если из-за вас прокатится хоть одна слезинка по щекам Кэти, то, пастор, уверяю вас, вы её больше не увидите. А если после этого вы не успокоитесь, то лишитесь и того, чем дорожите: Бога и церкви.
Пастор молчал. Только губы его дрожали, и тяжёлое дыхание вырывалось из груди.
— Запомните, — продолжал Кейн, и каждое слово падало как камень. — Она теперь моя. А своё я защищаю и готов ради этого переступить через многое.
Он выдержал паузу, давая отцу время осознать. Пастор не отвечал — стоял, не в силах вымолвить ни слова, только смотрел на него с ненавистью, смешанной с бессилием.
Кейн ждал секунду, другую. Потом добавил тише, почти вкрадчиво:
— Советую вам, пастор, отпустить грехи сегодня. Вы явно нагрешили и перешли черту, не следуя законам и заветам Библии.
Он развернулся и пошёл к машине.
Шаги гулко отдавались на гравии. Кейн уже взялся за ручку дверцы, когда остановился. Обернулся.
Пастор всё так же стоял на веранде, в жёлтом свете лампы. Губы его дрожали, пальцы сжимали спинку стула так, что костяшки побелели. Он смотрел вслед, но не двигался с места.
Кейн посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось всё: и предупреждение, и обещание, и спокойная уверенность человека, который всегда доводит дело до конца. Потом открыл дверь и сел в машину.
Двигатель заурчал, фары выхватили из темноты дорогу, и чёрный автомобиль исчез за поворотом.
Кэтрин
