— с полевыми, сорванными у дороги. Садилась на холодную землю, прижималась спиной к камню. Рассказывала о прожитом дне. О мечтах, которые теперь казались наивными. О Париже, о выставке, о портрете, который так и не решилась написать. О том, что хотела любить. О том, что теперь всё это не важно.
Последняя примерка платья была в четверг. Кэтрин стояла перед зеркалом, а портниха поправляла кружево на воротнике. Платье было белым, закрытым, с длинными рукавами и высоким воротом — под ним не видно ни синяков, ни следов, ни её самой. Она разглядывала отражение и не узнавала себя. Белое делало её похожей на привидение.
— Настоящая невеста, — восхитилась портниха. — Жениху повезло.
Кэтрин промолчала.
Отец зашёл, оглядел её с ног до головы.
— Наконец-то выглядишь прилично, — сказал он. — Сем будет счастлив.
Она кивнула. Мечта любой девушки — белое платье, свадьба, будущее. Теперь это была тюрьма. Только за что — она не понимала.
В день свадьбы она проснулась засветло. За окном ещё было темно, лишь первые лучи солнца пробивались сквозь щели в занавесках. Платье висело на вешалке, белое, чужое. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как бьётся сердце — ровно, безнадёжно.
В доме было тихо. Она натянула старое университетское платье и вышла, стараясь не скрипеть ступеньками.
Улица пустовала. Город ещё спал, только редкие машины проезжали по главной дороге. Она шла к кладбищу быстрым шагом, боясь, что кто-нибудь заметит её в свадебный день идущей к могилам. Но никого не было.
Кладбище встретило её тишиной. Роса блестела на траве, воздух был свежим, почти прозрачным. Она опустилась на колени перед материнской могилой. Трава промокла насквозь, холод пробирался сквозь ткань, но она не чувствовала.
— Мама, — прошептала она. — Сегодня мой последний день.
В её голосе не было слёз — они кончились ещё неделю назад.
— Я не знаю, что будет дальше. Но хотела сказать... ты была права. Когда говорила, что я должна быть сильной. Я думала, что сильная. А оказалась...
Она замолчала, подбирая слова.
— Я хотела нарисовать тебя. Помнишь, ты обещала, что я нарисую твой портрет? А потом ты ушла. И я так и не решилась. Думала, всегда будет время.
Она выпрямилась, достала из кармана белый цветок — единственный, который нашла в саду, маленький, с тонкими лепестками. Положила на могилу, рядом с выцветшей надписью на камне.
— Это всё, что у меня есть. Прости. Не смогла быть сильной. Не смогла быть художницей. Не смогла... быть твоей дочерью.
Она поднялась, провела рукой по холодному камню, чувствуя, как шершавая поверхность царапает пальцы. Развернулась и ушла, не оглядываясь.
Вернувшись домой, она застала отца в гостиной. Он уже был в парадном костюме, который надевал только по большим праздникам. Увидев её, нахмурился.
— Где ты была?
— Гуляла.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Только покачал головой.
— Иди одевайся. Сем скоро приедет.
Она поднялась к себе, закрыла дверь. Стянула старое платье, надела то, что висело на вешалке. Белое, чужое, тяжёлое. Воротник душил, рукава были слишком длинными. Внизу послышался голос Сэма.
Спустившись, она застыла у зеркала. Отец поправил фату, оглядел её с ног до головы.
— Улыбайся, — сказал он. — Чтобы никто не подумал, что ты не рада.
В его глазах не было ни жалости, ни любви. Только удовлетворение.
— Тебе повезло, — продолжал он. — Что Сем после всего, что ты натворила, всё равно взял тебя в жёны.
— Да, отец. Мне повезло.
Она говорила это, а внутри была пустота. Такая глубокая, что, казалось, если заглянуть туда, можно увидеть дно мира.
Сэйдж пришла за час до церемонии. На ней было нежное голубое платье, глаза покраснели — она плакала по дороге. Обняла Кэтрин, долго держала в руках. Та не ответила.
— Ты не любишь его, — сказала Сэйдж. — Зачем ты это делаешь?
Кэтрин смотрела на неё. В голове крутилось: «Сейчас или никогда».
— Сем изнасиловал меня. В церкви. После службы.
Сэйдж замерла. Сначала нервно рассмеялась.
— Ты шутишь? — спросила она, но в голосе уже не было уверенности.
Кэтрин молчала. Смотрела на неё пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме правды. Сэйдж перестала смеяться. Её лицо изменилось — сначала непонимание, потом ужас, потом такая ярость, что Кэтрин испугалась за неё.
— Отец знает?
— Знает. Сказал, что я сама виновата. И что теперь Сем — лучший вариант, чем Кейн.
Сэйдж отпустила её, отошла к окну, вцепилась в подоконник, сжала его так, что костяшки побелели.
— Тебе нужна не свадьба, Кэти. Помощь. Психолог. Полиция...
— Сэйдж, прошу. — Кэтрин подошла, взяла её за руку. — Я уже смирилась. Просто будь рядом сегодня. Если ты что-то сделаешь, я не прощу себя. И не прощу тебя.
Сэйдж смотрела на неё, и слёзы текли по щекам.
— Это неправильно.
— Я уже не знаю, что правильно.
Внизу позвал отец. Кэтрин вышла, оставив Сэйдж одну. Та стояла у окна, сжимая подоконник, и не могла дышать.
А потом она увидела телефон. Сэйдж взяла его, нашла контакт, нажала вызов.
Гудки. Один, два, три.
— Кэти?
Голос Кейна был низким, хриплым, будто он не спал несколько ночей. Сэйдж сжала телефон.
— Это я, — сказала она. — Сэйдж.
— Что случилось?
— Ну ты и кусок дерьма.
— Сэйдж? — Он узнал её. — Что случилось?
— Ты знаешь, что сегодня свадьба Кэти?
— И что ты прикажешь мне сделать? Прийти и поздравить? Она выбрала Сэма, даже не дав мне объясниться.
— Ты даже не представляешь, что с ней произошло! — зашипела Сэйдж, голос её сорвался. — Это не её выбор! Сем изнасиловал её! В церкви! После службы! Она видела его каждый день после этого. Ты хоть понимаешь, что это для любой женщины?
В трубке повисла тишина. Потом мат — длинный, грязный, сквозь который прорывалось тяжёлое дыхание. Кейн выругался ещё раз и бросил трубку.
Сэйдж смотрела на потухший экран, слёзы текли по лицу. Она хотела набрать снова, но не решилась. Положила телефон на место, вышла.
Кэтрин ждала у зеркала. Сэйдж подошла, взяла её за руку, вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по щеке.
— У тебя глаза красные, — заметила Кэтрин. — Ты плакала?
— Аллергия, — ответила Сэйдж, сжимая её руку. — Я с тобой. Что бы ни случилось.
Кэтрин посмотрела на
