сыпались один за другим. Красные полосы покрывали её спину, ягодицы, бёдра. Она визжала, плакала, её тело содрогалось от каждого удара, но он не останавливался.
— А помнишь, как ты настраивала меня против родителей? Ты хотела, чтобы я был полностью твоим!
— Да! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Да, хотела! И у меня получилось!
— Получилось. Но родители вовремя отсекли тебя от меня. Оказалось, что когда тебе грозит уголовное преследование, твоя любовь испаряется. Вмиг.
Он замер. Она висела на кресте, тяжело дыша, вся в красных полосах, мокрая от слёз и пота. Её пальцы бессильно разжались, голова упала на грудь.
— Этого ты хотела? — спросил он тихо.
Она подняла голову, и в её глазах горела ненависть.
— Ты такой убогий. Вот почему для тебя так важен контроль? Вот почему ты выбрал именно её? Потому что тебе нравилось, как я ломала тебя. Как марала. И ты захотел себе такую же игрушку. — Она усмехнулась, и в усмешке сквозило торжество. — Ты думаешь, она будет ждать? Она уже с другим. Я видела, как она на него смотрела. Как улыбалась. Ты потерял её, Кейн. Навсегда. И никакая расправа надо мной не вернёт её обратно.
Кейн подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза.
— Нет, дорогая Сирена. Ты ошибаешься. Я не лишал Кэтрин выбора. Всё, что было между нами, было с её согласия. — Он усмехнулся. — А ты... ты брала силой. С двенадцати лет.
— Врёшь! — выплюнула она. — Она такая же, как я! Просто ты хочешь в это верить!
— Думай, как хочешь. — Он отпустил её, отошёл к тумбочке, достал телефон. — Мне всё равно.
Он набрал сообщение: «Приезжайте». Нажал отправить и убрал телефон в карман.
Сирена смотрела на него, и в её глазах росла паника.
— Что ты делаешь?
— Заканчиваю игру. — Он отошёл к окну, прислонился к стене. — Скоро приедут мои друзья. Они отвезут тебя туда, где ты никого не найдёшь. Где никто не поверит ни одному твоему слову.
— Ты не посмеешь...
— Посмею. — Он не смотрел на неё. Смотрел на ночной город, на огни, которые мерцали где-то далеко. — Я посмею всё, что захочу. Потому что теперь я — хозяин своей жизни. А ты — просто грязное прошлое, от которого я избавляюсь.
Она заплакала. По-настоящему, впервые. Не играя.
— Кейн, пожалуйста... Я уеду. Я больше никогда...
— Слишком поздно. — Он повернулся к ней. — Ты выбрала эту игру. Я просто принял правила.
Внизу послышался шум машин. Потом шаги на лестнице. Кто-то толкнул дверь — она была открыта.
Первым вошёл Хантер. Остановился на пороге, оглядел комнату: опрокинутую тумбу, разбитую вазу, пустые бутылки, крест с прикованной к нему женщиной. Его брови поползли вверх.
— Так-так, что это у нас? — протянул он, присвистнув. — Вау, Кейн, ты хорошо повеселился.
За его плечом появились Рид и Нокс. Рид хмыкнул, окидывая взглядом Сирену. Нокс даже не взглянул на неё — он смотрел на Кейна, и в его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только понимание.
Кейн отошёл от окна, поправил ворот рубашки.
— Забирайте, — сказал он. — Чтобы я больше никогда её не видел.
Хантер перевёл взгляд с него на Сирену, на красные полосы на её теле, на её заплаканное лицо. Усмехнулся.
— С удовольствием.
Они увели её. Дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина.
Кейн остался один. Подошёл к окну, посмотрел вниз, на чёрные машины, увозящие Сирену. Потом перевёл взгляд на мольберт. Портрет Кэтрин смотрел на него с того же места, что и всегда. Он подошёл, провёл пальцем по ещё влажной краске, там, где были её губы.
— Я сделал это, — сказал он тихо. — Я сделал это для тебя. И теперь я свободен.
Он замолчал. В комнате было тихо. Только город внизу шумел, равнодушный, далёкий.
— Но свободен ли я без тебя? — прошептал он в пустоту.
Ответа не было. Только портрет смотрел на него с бесконечной печалью, застывшей между поцелуем и прощанием.
Глава 34. Клетка
Месяц растянулся в бесконечность. Кэтрин двигалась по дому, как тень, не касаясь стен, не оставляя следа. Время потеряло смысл — дни сливались в одно серое пятно, не принося ни облегчения, ни надежды. В углу комнаты мольберт покрылся пылью, кисти засохли, краски в тюбиках превратились в твёрдые комки. Она смотрела на них каждое утро, но рука не поднималась. Пальцы, когда-то уверенно выводившие линии на холсте, теперь дрожали, стоило взять ложку. Зеркало она обходила стороной — та, кто отражалась в нём, была чужой, с потухшим взглядом и лицом, которое она перестала узнавать.
Отец узнал о том, что Сэм сделал, и не сказал ни слова против. Когда она попросила пойти с ней в полицию, его лицо перекосило злобой.
— Ты сама виновата, — отрезал он, и голос его звучал как приговор. — Ты довела парня, который тебя любит. Твой долг — смириться. Сохранить семью. Не позорить церковь. Бог всё видит и простит, если будешь послушной.
Она смотрела на него и видела незнакомца. Человек, учивший её молитвам, говоривший о милосердии, сейчас взирал на неё с отвращением, будто она была грязью под ногтями.
Свадьба стала решённым делом. Сем появлялся в доме ежедневно. Кэтрин не могла ни молиться — слова застревали в горле, ни есть — еда казалась картонной, ни спать — стоило закрыть глаза, как перед ними вставал каменный пол церкви, его руки, его дыхание. Она существовала. Не жила.
Сэйдж приходила иногда, пыталась достучаться. Сидела рядом, брала её за руку, всматривалась в лицо.
— Почему ты согласилась? — спросила она однажды.
Кэтрин не ответила.
Первые дни телефон разрывался от звонков Кейна. Она смотрела на экран, на его имя, и не могла поднять трубку. Что сказать? Что она позволила этому случиться? Что он был прав, когда ушёл? А потом в местной газете вышла статья. Фотография: она рядом с Сэмом, лицо застыло, глаза смотрят сквозь объектив. Заголовок: «Скоро в нашем приходе пополнение — пастор Мур выдаёт дочь за семинариста». Звонки прекратились. Она думала, что станет легче. Не стало.
Единственным местом, где она могла дышать, оставалась могила матери. Она приходила туда каждый день. Сначала с цветами из магазина, потом — когда деньги закончились
