наших семейных отношений. Но я все равно выпрямила спину, нацепила дежурную улыбку на лицо, устроила пальцы на предплечье Лукаса так, чтобы два кольца – обручальное и помолвочное, виднелись издалека. Пусть исходят слюной и желчью. Пусть отец радуется тому, как выгодно продал меня. Пусть думает, что я так же, как мама и Рамона, скрываю свое несчастье за ослепительным блеском золота.
Двери магазина для нас приветливо открыла охрана. Мы вошли под прохладу кондиционеров, а несколько десятков пар глаз уставились на меня и Лукаса. Изучающе, оценивающе. Послышались щелчки камер, несколько вспышек разрезали спокойное освещение магазина. Снимки должны получиться отменные.
Вокруг Лукаса сразу столпилась целая куча людей, среди которых нашелся и мой отец. Я отошла в сторону, взяла бокал с шампанским, не желая ни с кем разговаривать и пересекаться, и просто разглядывала витрины. За начищенным стеклом притаилась целая россыпь украшений. А на самом высоком стенде блестели ленты и бантик, который чуть позже Лукас перережет. Холодные, яркие лампы слепили глаза, заставляя совсем не по этикету морщиться и прикрывать веки в попытке спастись от противного света.
– Уже привыкла к новому статусу? – этот голос я бы узнала из тысячи таких же противных и писклявых голосов.
– Ты обо мне переживаешь, это так мило, Рамона, – обернулась я, натянув змеиную усмешку на лицо. Девушка не подала вида, что ее как-то задел мой комментарий.
– Рада, что ты не пытаешься сбежать или что-то похуже.
– Зачем ты все это говоришь? Чего добиваешься? – слишком уж мне не нравилось ее внимание. Как и мнимое беспокойство. Я не верила и не хотела верить ни одному ее поступку, ни одному ее слову. Рамона всегда играла на стороне отца. Она сделала бы все, о чем бы он ни попросил.
– Мы все-таки одна семья.
– Ты ошиблась, Рамона, у меня нет семьи, – ядовито выплюнула я, не зная, кому хотела сделать больнее – себе самой, ей или родителям. А может быть, всем. Мне хотелось, чтобы они захлебнулись в боли так же, как это сделала я. И если мне удалось выплыть, пусть и не полностью, то им я желала захлебнуться.
– Когда-нибудь ты поймешь, что мы действовали во имя твоего блага, – прозвучал еще один голос.
Я прикрыла глаза, желая только одного – открыть их и не увидеть отца рядом с мачехой. Но, увы, мои мечты почему-то сбывались редко.
Отец сально улыбался, вызывая только отвращение. Он больше походил на слизняка, чем на человека, которого я когда-то звала папой.
– Да, ты ведь сам отказался от меня, – мой голос не дрогнул.
Его лицо от этих слов покраснело, брови свелись к переносице. Он всегда так менялся, когда я говорила то, что ему не особо нравилось. Удивительно, но Рамону он всегда спокойно переубеждал. Наверное, совсем во мне разочаровался, раз стало проще один раз ударить, чем тратить на меня слова и время.
– Не здесь, любимый, – прошептала Рамона, положив руку ему на грудь. Я покачала головой, будто мне в горло влили что-то невыносимо горькое и противное.
– Сказала бы спасибо Рамоне за то, что до сих пор можешь нормально жить, – выплюнул он, но резко замолчал, глянув за мою спину. Я повернула голову, замечая Адама, нависшего над нами.
– Если она и скажет кому-то спасибо, то это будет ее муж, – он по-свойски закинул руку на мои плечи. Так, что под ее тяжестью мне пришлось немного сгорбиться.
Если я и скажу кому-то спасибо, то оно будет звучать так: «Катитесь в ад, ублюдки!»
Но я промолчала.
Отец ничего не сказал, смерил меня и Адама каким-то непонятным взглядом, обхватил тонкую талию Рамоны и поплелся в другой конец магазина, отсалютовав кому-то шампанским. Я выдохнула, прикрыла глаза, а когда открыла, залпом выпила остатки алкоголя из своего бокала.
– Не налегай, подружка, тебе сегодня еще играть роль примерной жены.
– Жаль, нельзя играть роль примерно спящей жены, – буркнула я, желая забраться под одеяло и никогда оттуда не выползать.
– Пришло время резать ленточку, – оповестил Адам и, не убирая руки с моих плеч, развернул к Лукасу с золотыми ножницами в руках. Он обвел взглядом присутствующих, наткнулся на меня и Адама и поманил к себе.
Я вручила Адаму пустой бокал и двинулась сквозь толпу к мужу.
Лукас взял меня за руку, вложил огромные ножницы в мои пальцы, обхватил их сверху своими. Теплые ладони Лукаса согревали. Его грудь впечатывалась в мою спину и почему-то напоминала щит, за которым можно укрыться от остального мира. Почти как одеяло в темной комнате, когда хочешь спрятаться от своих кошмаров. Теперь я отчетливо понимала, что Лукас спасал меня от них.
Ножницы подхватили красную ленту, лезвия легко разрезали ее, отправляя красивый и ровный бант на пол. Я наклонилась, чтобы поднять его и положить на витрину – знак новых открытий, нового начала.
Толпа зааплодировала. Лукас переплел наши пальцы, широко улыбнулся, а я повторила за ним. Для всех мы должны быть примером идеальности.
Отовсюду полетели вспышки камер, послышалось несколько одобрительных возгласов. Я снова отошла в сторону, позволяя Лукасу сфотографироваться с партнерами. Еще один парад лицемерия. Они все хотели сдвинуть его с места, отобрать акции, пока отец Лукаса ничего не может решать из-за решетки.
– Как тебе представление? – тихо спросил Адам, появившись рядом и протянув мне новый бокал с шампанским. Я благодарно кивнула и отпила почти половину.
– Там еще не подвезли несколько актерских наград? Мне кажется, я заслужила хотя бы одну.
– Заслужила сразу несколько. Держалась так, будто всю жизнь только и делала, что резала ленточки, – рассмеялся Адам, вырывая смешок и из меня.
– Иногда мне кажется, что ты слишком… м-м-м… неподходящий для этого мира.
– Мне уйти?
– Нет!
– Да ты напилась, подружка! – театрально воскликнул он. А я облегченно рассмеялась. Мне не хотелось обидеть его необдуманными речами.
– Если я живу в таком мире, это не значит, что я по определению мудак. У всех есть разные стороны, даже у твоего мужа, – уже серьезнее заметил он. Я глянула на Лукаса, который о чем-то переговаривался с действующим мэром. Кажется, он на своем месте. Там, где и должен быть. На вершине, на чертовом троне и в центре внимания. Лукас знал, как себя подать, в какой момент улыбнуться, на какой вопрос ответить, а когда пожать руку и попрощаться. Он будто чувствовал эти грани, не позволял никому через них переступить и сделать что-то лишнее, неправильное.
– У мужа, который не любит, что мы о нем говорим, – задумчиво отозвалась я, покрутив шампанское в бокале, наблюдая за
