полусухие волосы. — Я тебе обещаю, все будет хорошо. Мы с девочками рядом. С нами ты будешь в безопасности.
— Не стоило возвращать меня к жизни. Вы должны были позволить мне умереть. Позволить мне перестать мучиться, продолжая свое существование в этом мире.
— Нет, Питер, нет! Я ничего не хочу об этом слышать!
Сэмми несколько раз жалобно подает голос, трогая колено Питера лапкой.
— Пожалуйста, девчонки, оставьте меня одного. Позвольте мне умереть. Я не хочу больше мучиться. Не хочу жить в том мире, где я чувствую только лишь одну боль.
— Ты не один, друг, мы готовы сделать для тебя что угодно! — восклицает Анна, положив руки на руки Питера, которыми он придерживает свои колени. — Просто скажи.
— Не надо. Не тратьте время.
— Если хочешь, мы можем просто посидеть рядом и помолчать, — предлагает Наталия. — Можем ничего не говорить и крепко обнять. Иногда молчание служит нам куда лучшую службу, чем сотни слов. Можно сделать человеку хорошо и оказать поддержку, просто сев рядом и подержав его за руку.
— Мне будет хорошо, если вы просто вернетесь в дом Даниэля и будете пережидать окончание бури с парнями.
— А как же ты? — недоумевает Ракель. — Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока в тебя молния не ударит? Посмотри, что творится вокруг! В любой момент может случиться катастрофа!
— Не надо пытаться предотвращать то, что должно случиться рано или поздно. Сколько бы вы меня ни спасали, я все равно умру.
— Послушай, мы понимаем, что ты сильно расстроен из-за конфликта с парнями, которые для тебя очень важны, — спокойно говорит Анна. — Понимаем, что тебя подкосил их отказ тебя прощать. Их нежелание хоть как-то тебе помогать и сочувствовать. Мы знаем, как это больно. Понимаем, что ближе них у тебя больше никого нет. Биологическая мать мертва, приемной было на тебя плевать, а родной отец оказался гнидой, который хотел убить своего ребенка.
— Не знаю… — качает головой Хелен. — Может… Может, они и сами переживают. Сами не рады, что все так произошло. Но они не могут забыть все, что произошло. Может, тебе просто нужно дать им время. И постараться впредь вести себя иначе. Не давать им больше поводов в тебе усомниться.
Сэмми в знак согласия уверенно подает голос, пока в небе раздается раскат грома.
— Да они тут вообще не причем! — со слезами высоким голосом заявляет Питер. — Мне и без них было ужасно плохо. Я ведь уже сказал, что всю жизнь был один и не мог ни на кого рассчитывать. Что жестокость людей отбила у меня всякое желание с кем-то сближаться. Лишила умения доверять кому-то.
— Но ведь никогда не поздно вновь научиться доверять, — отмечает Ракель. — Никогда не поздно открыться кому-то, кто этого заслуживает. Кто тебе по какой-то причине нравится. Тому, кто пришел для того, чтобы помочь тебе собрать твой разрушенный мир по кусочкам.
— Я не доверяю даже тем, кто мне нравится. Ни парням, ни вам! Никому! Я ото всех жду подвоха! Постоянно! Этот страх уже долгое время сводит меня с ума. Страх одиночества. Страх остаться в полном одиночестве. Снова. Я до смерти боюсь, что стоит мне очень сильно с кем-то сдружиться, как этот человек в один прекрасный день воткнет нож мне в спину и начнет надо мной насмехаться.
— Мы понимаем, — мягко произносит Наталия. — У тебя было достаточно причин сомневаться.
— Из-за недоверия я отвернул от себя уже немалое количество людей, которые пытались подружиться со мной. Еще до встречи с Перкинсом. Многие хотели залезть ко мне в душу. Но я никого к себе не подпускал. Так яростно выстраивал вокруг себя непробиваемую стену, что порой даже бывал слишком груб. Проявлял агрессию к тем, кто не сделал мне ничего плохого. Рявкал на каждого, кто пытался со мной заговорить. Даниэль подтвердит: я таким образом настроил против себя едва ли не всех, с кем работал Альберт Сандерсон. К Перкинсу все относились нормально, а я постоянно с кем-то ругался. Меня считали тварью, эгоистом, гнидой… Меня возненавидели. А я только больше этому способствовал. Хотя в глубине души мне было ахренеть как противно. От того, что я так безобразно вел себя с теми, кто изначально не хотел делать мне ничего плохого.
— Любую ошибку можно исправить в девяноста девяти процентах случаев, — отмечает Хелен. — Надо только лишь очень сильно захотеть. И помнить, что все в твоих руках. Исправить можно все, кроме нежелания что-то менять. Пока ты веришь и действуешь, у тебя есть шанс.
— Я не хочу ничего исправлять… Не хочу тратить время на то, что ничего не изменит. Никто меня не простит, никто не полюбит… Всем как было плевать на мои проблемы, так и будет плевать. Я миллион раз пытался все исправить и быть хорошим, но никому это оказалось не нужно! Никто не оценил мою доброту и преданность.
— Неправда, мы с девочками высоко ценим все твои усилия! — возражает Наталия. — Ценим ту заботу и поддержку, которые ты нам оказывал в трудные времена.
— Я никогда не забуду, как ты меня поддерживал, когда у меня были проблемы с Джулианом и его отцом, — скромно улыбается Анна. — Не забуду твои теплые слова, твою поддержку, твои старания в желании за меня заступиться. Я и мечтать не могла о таком прекрасном друге, который многое для меня значит.
— Не верю… — резко мотает головой Питер. — Не верю… Я никому не верю! Слышите, никому! Мне все врут! Все всегда врут! Никто меня не любит! Я никому на хрен не нужен!
Питер прячет голову в сложенных на коленях руках и начинает горько рыдать, никак себя не сдерживая и еще сильнее дрожа от холода и напряжения. Сэмми с душераздирающим поскуливанием всячески к нему ластится и пытается добиться от него внимания, Хелен приобнимает его за плечи и нежно гладит по голове, а Анна, Наталия и Ракель кладут руку ему на запястье или предплечье.
— Тише-тише, милый, тише, — мягко успокаивает Хелен. — Все хорошо, все хорошо…
— Пожалуйста, приятель, давай вернемся в дом, — взмаливается Анна, немного поправив Питеру волосы. — Ты переоденешься в сухую одежду, мы укутаем тебя одеялом, сделаем горячий сладкий чай, отведем в комнату, ты отдохнешь
