одну комнату, а девушки – в другую. Каждый помогает друг другу стянуть с себя всю мокрую одежду и обувь, обтереться полотенцем, просушить кое-что горячим феном и переодеться в другое – свежее и сухое. Облачившись в мягкие теплые толстовки на размер или два больше, широкие штаны и шерстяные носки – и всем в той или иной степени стало намного лучше.
А как только вся мокрая и грязная одежда отправляется в корзины, Анна спускает их на первый этаж, загружает в часть вещей стиральную машинку и несколькими нажатиями кнопок запускает стирку. После чего она вместе с Ракель, Хелен и Наталией берется за приготовление горячих напитков для всех присутствующих в этом доме. Не забывают они и про Сэмми, которого подруги хорошенько обтирают полотенцами и обсушивают феном, ибо он тоже успел промокнуть. А также тщательно моют ему лапы, которые он испачкал, пока ходил по лесу. После чего решают напоить песика свежей теплой водичкой, которую он начинает заглатывать как удав из глубокой миски, как будто его уже давно мучает сильная жажда.
На этот раз Эдвард, Даниэль и Терренс не повторяют прежних ошибок и не оставляют Питера в одиночестве и вместе с ним находятся в одно из комнат. Им даже не приходиться уговаривать его что-то делать, ибо он выполняет их требования без всяких возражений, хотя большую часть времени предпочитает молчать и тупо пялиться в одну точку, не выражая никаких эмоций и по-прежнему выглядя бледным и очень измученным. Тем не менее нельзя не признать, что он немного приходит в себя, как только друзья просушивают его волосы феном, укладывают в кровать, накрывают одним одеялом и накидывают на плечи другое, видя, как сильно он дрожит и насколько ледяная у него кожа, в этот момент выглядящая какой-то синюшней. В сухой одежде тоже чувствуется уже намного лучше, чем в мокрой и тяжелой. Да и получать заботу и чувствовать искреннее беспокойство друзей ему также очень приятно.
— Эй, все нормально? — проявляет беспокойство Терренс, держа руку на плече Питера, пока он сидит на кровати напротив него. — Тебе уже лучше?
— Чувствую себя как выжатый лимон… — низким голосом спокойно отвечает Питер, побольше натягивая на себя одеяло и крепко сжимая его пальцами. — Сил вообще не осталось…
— Если бы ты сказал, что они у тебя есть после всего произошедшего за сегодня, я бы сто пудов не поверил, — заявляет Даниэль, также удобно устроившись на кровати вместе с Эдвардом и Терренсом.
— Наверное, вам и самим сейчас херово?
— Намного лучше, чем тебе, приятель, — бросает легкую улыбку Эдвард. — Намного лучше.
— Мне правда очень жаль из-за всего, что сегодня произошло. Из-за всего, что произошло в последнее время. Жаль, что я доставил вам столько проблем.
— Не будем отрицать – мы реально заебались. И успели сто раз пожалеть, что вообще с тобой связались.
— Я понимаю… Мне правда очень жаль…
— Забей, приятель, все нормально! — подбадривает Даниэль. — Будем жить дальше, как будто ничего и не было.
— Вряд ли получится. Осадок ведь все равно остался.
— Остался. Но в то же время мы тебя прекрасно пониманием.
— Да, Пит, не переживай, пожалуйста, — добавляет Терренс. — Мы обещаем, что никогда не будем упрекать тебя в том, что ты сделал.
— Знаю, я вел себя как… — Питер нервно сглатывает. — Даже не знаю, какое слово подобрать. Хуже, чем… Просто какой-то гребаный мудила.
— Все мы неидеальны, — скромно улыбается Даниэль. — Все косячили.
— Но я, наверное, затмил всех вас. Рядом со мной вы все просто святоши какие-то.
— Знаешь, приятель, если бы я жил такой же дерьмовой жизнью, как у тебя, то и сам бы вел себя так же, — уверенно говорит Эдвард.
— И вообще, это чудо, что ты так долго продержался и не превратился в гниду, — добавляет Терренс. — Не пошел, скажем, по пути своего папаши.
— Не совсем… — неуверенно произносит Питер. — В какой-то момент я начал ненавидеть этот мир и винить его во всех своих бедах. Сначала недоумевал, за что мне все это, и всеми силами пытался быть для всех хорошим. Но когда я понял, что людям по хер, а они продолжали втаптывать меня в грязь, то решил, что это все бесполезно. Ненависть росла. Желание мести крепло. Хорошего во мне оставалось все меньше.
— И что же останавливало? — уточняет Даниэль.
— Трусость. Я ничего не делал из страха. Мне было страшно восставать против кого-то, кто во много раз меня сильнее. Да и если бы что-то случилось, последствий не удалось бы избежать. У меня тогда защитников не было. Никто не смог бы меня прикрыть. Вот и получилось, что месть так и не стала реальностью. Что мое заветное желание осталось нереализованным. Хотя меня ужас как разрывало от того, как сильно я хотел воплотить ее в реальность. Как сильно хотел заставить хоть кого-то страдать так же, как страдал я сам.
— Мы понимаем, — кивает Терренс. — Это было что-то вроде чувство неудовлетворения.
— Верно. И оно сводило меня с ума. Ну а после всех этих издевательств мое доверие к людям окончательно пропало. Я начал видеть угрозу в каждом человеке. От любого ждал подвох.
— И ты решил, что уж лучше нападать первым, надеясь таким образом скрыть свой страх? — спрашивает Даниэль.
— С одной стороны, я чувствовал себя увереннее, когда огрызался. Но с другой… Потом меня ахереть как пожирало чувство вины. Понимал ведь в глубине души, что человек не виноват. Понимал, что обижаю его. Но ничего не мог с собой поделать. Не мог остановиться.
— Понимаю… — задумчиво произносит Эдвард. — Сложно кому-то довериться после того, как над тобой издевались годами.
— С самых ранних лет. С самого начала меня не взлюбили. Я был у всех как бельмо в глазу. И дети, и взрослые меня презирали и ненавидели. Никто не хотел принимать меня в свою компанию. Всем было по хер на мои чувства и эмоции. На мои жалобы. А на все проступки других по отношению ко мне каждый смотрел сквозь пальцы. Я еще был совсем ребенком, но уже был вынужден учиться заботиться о себе сам. Сам… Я еще толком ходить и разговаривать не умел, а уже был вынужден делать все, чтобы не
