сдохнуть от голода и холода.
— Так вспомни, в каком районе ты жил! — восклицает Терренс. — Там уже одни наркоманы, алкаши, воры и прочая нечисть! Взрослые уже давно упали в пропасть и так там остались, а дети уверенно идут по их дорожке, видя перед собой не самый лучший пример и понимая, что их никто не собирается наказывать за ужасные проступки.
— Это точно! Там всегда процветал криминал. В полиции тоже работали отморозки, которые даже не парились о том, что там происходило. Кражи, похищения, убийства, дебоши, насилие – да, они обо всем знали, но не спешили ничего расследовать.
— Да уж, нашли кому отдавать ребенка – алкашке, которая жила в таких ужасных условиях и пила, не просыхая! — возмущается Даниэль. — Там что, кого получше не нашлось?
— Даже не знаю, было бы ли лучше, если бы меня все-таки продали кому-то за границей, как хотел мой папаша.
— Не думаю. Они могли продать тебя еще более отбитому мудаку. Главарю какой-нибудь секты или запрещенной организации. Промыли бы тебе мозги и заставили совершать преступления. А если бы что-то шло не так – ты бы получал такие люли, какие не получал бы ото всей той своры, среди которой все это время жил.
— Короче, с какого угла ни посмотри, везде написано, что мне суждено всю жизнь страдать и быть грушей для битья, — устало вздыхает Питер, отведя грустный взгляд в сторону.
— Это реально ужасно, но теперь все осталось позади, — отмечает Эдвард. — Со всеми этими отбитыми мудаками покончено. А появятся новые – тебе больше не придется бодаться с ними в одиночку.
— Все осталось позади, а глубокая рана не затянулась. Как не затянулись и все маленькие, что ее окружают. Они все еще кровоточат. Никогда не переставали.
— Ты можешь на нас рассчитывать, — уверяет Терренс. — Только скажи, как можно тебе помочь, и мы все сделаем.
— А что вы можете сделать?
Питер с усталым вздохом еще больше закутывается в теплое одеяло, прижимая ноги к груди.
— Что можно сделать, когда все уже произошло? Когда взрослые и дети продемонстрировали свое омерзительное отношение, которого по крайней мере тогда я уж точно не заслуживал. Будучи ребенком, я никогда не делал ничего плохого. Как бы сильно меня ни обижали.
— Может, тебе станет легче, если ты выговоришься? — предлагает Эдвард. — Если скажешь все, что держал в себе больше двадцати лет? То, что давно просилось наружу и отравляло тебя?
— Выговоришься? — без эмоций спрашивает Питер.
— Тебя никто не заставляет говорить, если ты не хочешь, — отвечает Даниэль. — Если не хочешь вспоминать какие-то подробности – не надо. Но если есть что-то другое, то мы с радостью выслушаем.
— Нет… Наверное… Мне и правда нужно выговориться… Рассказать все как есть, без прикрас.
— Если тяжело говорить, то можно выразить свои чувства как-то иначе, — предлагает Терренс. — Через творчество, например. Через музыку. Можно выразить в ней всю свою боль и поделиться ею с другими.
— Да, но я же не смогу прямым текстом рассказать в песне о том, как меня ребенком изнасиловал мужик.
— Верно, — соглашается Эдвард. — Но многие артисты поднимают острые темы в своих треках и поют о том, что их больше всего волнует. И они часто заходят людям куда больше, чем банальные песни о несчастной любви.
— Может, когда-нибудь я и решусь написать об этом песню. Расскажу о том, как жесткость людей убила мое доверие к людям. Как трусость не позволяла мне до конца довести свое превращение в беспощадную гниду.
— Просто подумай, как тебе будет легче выразить свою боль, и действуй, — советует Терренс. — А мы всегда готовы тебе в этом помочь.
— Пока что я просто хочу обсудить все открыто. Да, будет неприятно. Да, будет страшно. Но я должен. Должен рассказать все то, чего не договорил раньше.
— Еще раз напоминаем, никто тебя не заставляет, — уверенно говорит Эдвард.
— Я сам этого хочу. Хочу говорить об этом открыто. У меня больше нет сил держать эту боль в себе. Нет сил все отрицать и делать вид, будто все произошло не со мной. Я хочу раз и навсегда с этим покончить. Хотя сразу скажу, что вам не понравится многое из того, что вы сейчас услышите.
— Мы уважаем твое решение, — дает понять Даниэль. — Говори обо всем, что считаешь нужным. И если какие-то действия или слова становятся триггером, то сразу же говори.
— Спасибо за понимание.
Пока Питер замолкает, склоняет голову и уставляет уставшие красные глаза в одну точку, дверь тихонько отворяется, а в комнату заходит жалобно скулящий Сэмми. Пес сразу же подходит к блондину, находящемуся под одеялом с облокоченной на спинку кровати спиной, бесцеремонно запрыгивает на нее и прижимается поближе к парню, который с грустью во взгляде гладит его по голове.
— Сэмми, кто тебе разрешал запрыгивать на кровать? — возмущается Терренс. — А ну слезай давай отсюда!
— Да ладно, пускай! — машет рукой Даниэль. — Потом поменяю постельное белье.
— Надо же, девчонки уже и лапы успели ему помыть, — отмечает Эдвард, аккуратно взяв одну из лапок Сэмми и отметив, что она очень чистая. — А то были все в грязи.
— Сэмми у нас большой молодец! — Даниэль пару раз проводит рукой по спине Сэмми и легонько хлопает по животику. — Хоть ему и было страшно, но он все равно пошел искать блондина. Взял себя в лапы и пошел навстречу стихии.
— Он до жути боится молний и грома, — признается Питер. — Всегда прячется под шкафом или кроватью, если на улице что-то затевается. Или просто к кому-то прижимается.
Сэмми в знак подтверждения тихонько подает голос и бросает грустный взгляд на Питера, который в этот момент мягко трепет ему ушки, хотя на его лице все еще нет ни единого намека даже на легкую улыбку. Проходит совсем немного времени до того, как в комнату заходят Хелен, Анна, Наталия и Ракель, несущие в руках подносы с несколькими кружками горячего чая, который они только что для всех приготовили.
— Так, ребятки, ну-ка быстро выпейте горячего! — восклицает Анна. — Мы сделали всем по кружке сладкого чая.
— Давайте-давайте, берите! — восклицает Ракель.
— Пит,
