потерялся? — уточняет Наталия.
— Да… Спросил, что я делаю на улице один. Мол… На улице ливень и грозы, а я бегаю… Я сказал, что потерялся и не знаю дорогу домой. И он подсказал. Но когда я хотел уходить, он начал зазывать меня к себе домой. Мол, у него там есть котята. Мол, я могу на них посмотреть, если хочу. Ну и я… Согласился…
— Наверное, если он часто ошивался в твоем районе, то сто процентов знал тебя, — предполагает Эдвард.
— Знал. Гаррет сказал, что частенько меня видел и с интересом наблюдал за мной, когда я попадался ему на глаза. Да и я сам не один раз ловил на себе его взгляды. Взгляды, от которых у меня холод по спине пробегал и перехватывало дыхание. От ужаса, который я не мог объяснить до того дня, как он морально меня сломал.
— И что, никто не знал о его нездоровых наклонностях? — ужасается Анна.
— Никто. Для всех он был милым и невинным мужичком, который и мухи бы не обидел. Хотя говорят, по молодости он баловался травкой и чем-то таким. И когда я пытался обвинить его в том, что он со мной сделал, мне никто не поверил. Ибо я глупый ребенок, а он взрослый мужик. Такой весь хороший и добрый. Взрослые усердно его защищали, а сам Гаррет делал вид, будто был в шоке от моих обвинений. От моих попыток якобы оклеветать его. Я хотел получить от кого-то защиту, но в итоге меня же и сделали крайним. Да еще и заставили на коленях извиняться перед этим человеком. Извиняться перед тем, кто меня изнасиловал.
— Что, вообще никто не поверил? — широко распахивает глаза Хелен.
— Вообще. Ни мать, ни соседи, ни другие дети… На меня набросились с еще большей силой, когда я заявил, что Гаррет похабно рассматривал и других детей. Специально приезжал к нам, садился и часами наблюдал за детьми и подростками. А в тот день, когда я оказался у него дома и осматривался по сторонам, то на одной из полок увидел целую кучу кассет и дисков в прозрачных упаковках. Как позже выяснилось, это была запрещенка. Там были… Ребята… Того же возраста, в котором тогда был я сам… И он однажды заставил меня все это смотреть. А ему было… Хорошо. Так скажем… Гаррет был помешан на этой запрещенке…
— Вот больная сволочь!
— Я пытался сказать всем, что его стоит опасаться. Рассказать, какие кассеты он хранил у себя дома. Но мне не поверили. Мне сказали заткнуться и не позорить себя и свою мать. И прекратить клеветать на старшего мужчину, которого обязан уважать. А мать потом предъявила мне претензии из-за того, что ее обвинили в моем плохом воспитании. Мол, ей сказали, что она должна чаще лупить меня ремнем. Сказала, что она пережила худший позор в своей жизни. А все из-за меня. Хотя это был очередной ее пьяный концерт. Ведь на мое воспитание она забила едва ли не сразу же, как только я впервые смог сам вылезти из кровати и сходить на горшок.
— Господи, иногда меня просто поражает то, насколько жестокими могут быть люди, — тяжело вздыхает Ракель. — Как они могут так обращаться с маленьким ребенком, который беззащитен перед этим миром?
— После того случая я уже начал переставать быть для всех хорошим. Не пытался специально кому-то понравиться. Потому что этого все равно никто не ценил. Червячок уже засел во мне. И чем больше надо мной издевались, тем сильнее он разрастался. Тем больше сдавливал мне горло.
— А ты видел этого мужика после того случая? — спрашивает Эдвард.
— Видел. Поскольку я сразу решил все рассказать и попросить у взрослых защиты, то при первом же столкновении с ним он был очень зол. Гаррет выглядел так, будто действительно решит выполнить свою угрозу убить меня и закопать где-то в лесу, если я скажу кому-то хоть слово. Однако этого не происходило. Видно, побоялся, что народ все-таки поверит мне. Вместо этого он строил из себя невинного ангелочка, недоумевая, за что я так с ним обращаюсь. И пока тему не закрыли, а меня не унизили и не сделали виноватым, он никак меня не трогал.
— А потом?
— Потом я видел его несколько раз. Он все время где-то меня подлавливал и издевался надо мной. То душил, то бил, то угрожал… А пару раз Гаррет и вовсе подкрался ко мне со спины, заткнул мне рот, потащил за собой, привел к себе и домой и… Повторил то, что он уже сделал… При этом больно избивая меня ремнем, руками и ногами. Заставлял смотреть те кассеты, о котором я уже говорил. А когда ему надоедало, он выкидывал меня из дома, и я опять шел домой едва ли не в чем мать родила. Униженный, сломленный и в очередной раз задающийся вопросом, почему ко мне так плохо все относятся.
— У меня просто нет слов… — с ужасом в широко распахнутых глазах произносит Даниэль. — Просто нет слов!
— После всего этого я мог часами рыдать в подушку. Начал бояться каждого встречного. Начал шарахаться от любого, кто мне встречался. Особенно от мужиков. Как видел их – так обходил десятой дорогой. Был так напуган, что перестал со всеми здороваться и пулей пробегал мимо соседей, которые быстро провозгласили меня наглым и невоспитанным гаденышом. Я снова и снова вспоминал о том, что со мной сделал Гаррет. Он начал приходить ко мне в ночных кошмарах, из-за которых я просыпался в холодном поту. Все это сводило меня с ума. С каждым днем я все меньше хотел жить. Я… Я понимал, что не смогу со всем этим справиться. Был слишком слаб, беззащитен и одинок. Мне на кого было надеяться… Я был в этом жестоком мире один. У меня никого не было…
Сэмми тихо подает голос и жалобно скулит, пока Питер еще крепче сжимает в руках свою кружку.
— Но в какой-то момент… Воспоминания стерлись. В одно мгновение. Однажды я проснулся утром и понял, что… Ничего не помню. Не помню, что произошло. Почему мне так плохо. Тело будто бы продолжало помнить. Почему я страдал от сильных болей в животе. Внутри все сжималось. А в голове стало пусто. Я… Я был в замешательстве. Мне по-прежнему было очень страшно, но я
