шоссе.
На юг.
— Куда мы едем? — спрашиваю я.
— Если я скажу, ты убьёшь меня.
— Да.
— Если всё равно, тогда я бы предпочла не говорить.
— Я вполне могу получить нужную мне информацию и другими способами.
— Можешь. Но время имеет значение.
— В каком смысле?
— Середина лета.
Подавшись вперёд, она смотрит в небо.
— Сегодня ночью будет полнолуние.
— И что это значит?
— Это значит, что у тебя нет времени пытать меня ради информации. Я продержусь столько, сколько потребуется.
— Столько, сколько потребуется для чего?
— Чтобы началась церемония. Ритуал Зачатия и Жертвоприношения, который мы празднуем каждый год в это время.
Вероятно, тот самый больной ритуал, который я видел на видео, сохранённом на чипе некоторое время назад.
Волны ярости проходят сквозь меня, как приливная волна, при мысли о том, что кто-то может причинить Селесте подобное, и мне приходится заставлять себя случайно не нажать на курок.
— На мой следующий вопрос, Джуд, тебе лучше ответить очень осторожно. Кто-нибудь трогал Селесту?
— Ну… да ладно тебе, Тьерри, конечно, её трогали.
Подняв пистолет, я направляю его ей в голову, свободной рукой готовясь схватить руль, когда её мозги разлетятся по водительскому окну.
Её глаза расширяются, метаясь между мной и дорогой.
— Не так! Уверяю тебя. Не так. Церемония начнётся только через пару часов. С ней всё в порядке.
— Если ты мне врёшь, если кто-то причинит ей вред, я потрачу следующие семьдесят два часа, демонстрируя тебе свой уровень мастерства в том, как сохранять человеку жизнь во время мучительных пыток.
— Я не вру. Она жива и здорова.
Бросив на меня взгляд, Джуд кивает на мой пистолет.
— Тебе не обязательно держать его на мне. Я и так собиралась отвезти тебя туда.
— Почему?
— Потому что я считаю, что женщины гораздо менее жестоки, чем мужчины.
— И какое это имеет отношение ко всему этому?
— Вообще-то, самое прямое. Но это довольно длинная история.
— Похоже, времени у нас достаточно.
— Хорошо.
Обеими руками крепко вцепившись в руль, она смотрит сквозь лобовое стекло, словно собираясь с мыслями.
— Ты веришь в дьявола?
— В красного рогатого мужика с острым хвостом? Нет. Не верю.
Она вздыхает.
— Жаль. Ты бы, наверное, оценил эту историю гораздо больше, если бы верил.
— Представь, что я верю.
— Хорошо. Мне было шестнадцать, когда дьявол впервые соблазнил меня. Это был мой отец. — судорожно сглотнув, она даже не удосуживается посмотреть на меня. — Он приходил ко мне каждую ночь, на раздвоенных копытах, которые цокали по деревянному полу. Однажды ночью он спросил, чего я желаю, и я сказала, что хочу быть умнее, чем он. Он засмеялся. — улыбаясь, она качает головой. — Через три года он умер от хронического отравления мышьяком. — смешок, который она пытается сдержать, не прорывается сквозь плотно сжатые губы. — Когда я встретила мужа, я была невинна, словно зимний ягнёнок и лелеяла надежду на то счастье, которого никогда не знала. Но, увы, оказалось, что мой муж всегда предпочитал общество зимних ягнят. И по мере того, как я старела, он стал искать целое стадо. — вздохнув, она снова качает головой. — Он подарил мне лучшее, что в нём было — нашего сыне. Даже если сам он этого не понимал. Он утверждал, что наш ребёнок бесполезен и уродлив из-за небольшого, довольно незначительного дефекта позвоночника. Знаешь, что делают родственники моего мужа с бесполезными младенцами? Вырезают им языки. Но я этого не допустила. — странный рывок её головы заставляет мои мышцы сжаться вокруг рукоятки пистолета, и я понимаю, что это тик. Такой, какого я никогда раньше не видел у Джуд. — Я знала, что дьявол злится на меня и что рано или поздно он вернётся, чтобы заявить на меня свои права. Видишь ли, он не любит, когда его перехитряют. Иногда я думаю, что он маскируется, чтобы обмануть нас. Няня, которую я наняла, снаружи была сладкой, словно сахар, но внутри её душа была черна, как глубины моря. Она соблазнила моего милого мальчика, когда ему едва исполнилось тринадцать. Увлекла его в мир плотских утех, который я знала слишком хорошо. — она делает паузу, но всё равно не смотрит на меня, продолжая свой рассказ холодным и отстранённым тоном. — Поэтому я избавилась от неё. И в ответ мой сын отомстил. — костяшки пальцев побелели, она сжимает руль. — Сначала это были мелкие жертвы. Грызунов я находила изувеченными по всему дому. Кости в карманах его брюк. Я пыталась спасти его, отправив на обследования и анализы. Когда они наконец вернули его мне, он уже не был тем же милым мальчиком. Он стал холоднее. Гораздо холоднее. И тогда я поняла, что дьявол вцепился в него своими когтями. И, в общем… после целой жизни в бегах я решила, что, возможно, пришло время сдаться. Я отдала ему свою душу. То, чего он и добивался всё это время. Взамен он забрал моего свинского мужа. И я наконец стала свободна. Свободна от мужчин, которые пытались править мной.
— Но ты не свободна. Тобой правит ещё один мужчина в твоей жизни.
— У меня, возможно, мало общего с праведниками, но я несу тот же крест, что и Мария, когда носила Иисуса. Какое это бремя — быть единственным сыном, который был избран.
— Пожалуйста, скажи мне, что ты не сравниваешь своего сына с Иисусом.
Она прикусывает нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку.
— Адольф носит метку.
— Какую метку?
— В наших убеждениях есть давнее пророчество, что адский отец выберет смертного сына, который будет служить глазами подземного мира. Шпионом. Невинного ребёнка, избранного не за веру, а за преданность. Взамен он дарует мальчику всё, чего тот больше всего желает в этом мире.
— Для меня это звучит как полная чушь.
Игнорируя меня, она продолжает свой рассказ.
— Бедная душа была обременена тьмой, ниспосланной на неё. В конце концов, он был смертным до мозга костей. Но говорят, что он заручился расположением своего отца, когда стал свидетелем ложного бога и сжёг храм огнём ада.
—Ты думаешь, Адольф — сын дьявола.
— Он им и является. Он был послан сюда, чтобы испытать нашу веру в Антитеуса.
По этой женщине плачет психушка.
— Что заставляет тебя так думать?
— Он носит знак
