Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес

Послышались легкие, ритмичные шаги. Я поспешно опустила голову на сложенные руки, принимая позу забитого, напуганного зверька.

Из тумана вынырнули две фигуры в скромных серых одеждах послушников. Их волосы были гладко зачесаны и скреплены простыми деревянными шпильками. Один из них нес деревянное ведро с водой, другой — метлу из прутьев.

— Говорю тебе, старший брат Лю, на южном склоне ночью видели вспышки духовных мечей, — вполголоса произнес тот, что был помладше. — Праведные кланы кого-то загоняли.

— Не нашего ума дело, — строго оборвал его старший. — Пока барьер Храма Белого Лотоса цел, мирские распри нас не касаются. Наша забота — чистота двора перед утренней медитацией Верховного...

Он осекся, остановившись как вкопанный. Вода в его ведре плеснула через край, упав на белый нефрит темными каплями.

Я замерла, сжавшись в комок. Послушники смотрели на меня во все глаза. Еще бы: на священных плитах, которые они выскребали до блеска, лежало нечто, состоящее из засохшей грязи, изодранных лоскутов ткани и запекшейся крови.

— Во имя милосердного Будды, — выдохнул младший, роняя метлу. — Что это? Человек?

Старший послушник нахмурился, его рука инстинктивно легла на деревянный амулет, висевший на поясе. Осторожно, словно боясь, что я брошусь на него, он сделал шаг вперед.

— Эй! — окликнул он меня. — Кто ты такая? Как ты миновала защитный барьер?

Я медленно, с показным трудом приподнялась. Мои волосы, спутавшиеся в грязный колтун, скрывали половину лица. Я широко раскрыла глаза, наполняя их слезами и неподдельным страхом, и затрясла головой.

— Ты ранена? — голос послушника смягчился, когда он заметил темные пятна на моей изодранной рубахе. — Ты умеешь говорить?

Я снова замотала головой, издав жалкий, гортанный звук, и попятилась назад, вжимаясь спиной в холодное дерево колонны. Мои руки дрожали, когда я скрестила их на груди в защитном жесте.

— Она немая, старший брат, — прошептал младший, подходя ближе. — Посмотри на ее одежды. Должно быть, она из той деревни у подножия горы, которую на прошлой неделе разорили горные разбойники. Бедняжка. Должно быть, духи предков привели ее к нашему барьеру, и он пропустил ее из-за отсутствия в ней злого умысла.

«Если бы ты знал, сколько злого умысла покоится в моем запечатанном даньтяне, ты бы уже поседел», — мрачно подумала я, но внешне лишь заскулила и спрятала лицо в ладонях.

— Не трогай ее, — велел старший. — Я доложу Настоятелю Внешнего Двора. Пусть он решает.

Ожидание длилось недолго, но для меня оно растянулось на целую вечность. Когда к нам приблизился тучный монах в более темных, добротных одеждах, солнце уже начало пробиваться сквозь туман, окрашивая двор в золотистые тона. Настоятель Внешнего Двора окинул меня цепким, недовольным взглядом. В отличие от наивных юнцов, в его глазах читался прагматизм и подозрительность.

— Немая, говорите? Без духовных корней? — он сложил руки на внушительном животе. — Барьер не пропускает тех, чье сердце полно тьмы. Но это не значит, что Храм — приют для каждой бродяжки. У нас здесь святое место, а не богадельня.

Я поняла, что сейчас меня выставят за ворота. Паника ледяными когтями впилась в сердце. Я бросилась в ноги Настоятелю, хватаясь за подол его рясы. Я плакала, беззвучно разевая рот, и указывала скрюченными пальцами на восток, туда, где находилась сожженная деревня, а затем прижимала ладони к груди, моля о спасении.

— Убери руки, нечистая! — Настоятель брезгливо отдернул ткань. — Выставите ее за ворота и дайте пару лепешек, чтобы не умерла с голоду на спуске!

Послушники с виноватыми лицами шагнули ко мне. Мой разум лихорадочно искал выход. Снять печати и перебить их? Нет, Цзян Хаоян почувствует всплеск демонической ци в то же мгновение. Бежать? Куда?

И в этот миг мир вокруг замер.

Воздух внезапно стал тяжелым и морозным, словно в разгар лета наступила глубокая зима. Гул голосов стих, пение птиц в ветвях сосен оборвалось. Туман, стелившийся по земле, закрутился крошечными вихрями и припал к плитам двора.

Настоятель и оба послушника мгновенно побледнели. Они развернулись в сторону главных внутренних ворот, упали на колени и низко поклонились, касаясь лбами холодного нефрита.

— Приветствуем Верховного Жреца! — их голоса слились в благоговейный шепот.

Я не смела поднять головы, оставаясь распластанной на земле, но краем глаза увидела Его.

Цзян Хаоян спускался по мраморным ступеням внутреннего двора. В свете утреннего солнца он казался существом из другой реальности. Его многослойные белые одежды, вышитые серебряными нитями, складывающимися в узоры плывущих облаков, не касались земли — он ступал так легко, словно парил в цуне над поверхностью. Ни единой складки на ткани, ни одного выбившегося волоска из идеальной прически, скрепленной нефритовой заколкой.

От него исходила аура такой первозданной, невыносимой чистоты, что мне, запертой в теле демоницы, захотелось содрать с себя кожу. Это было не физическое давление, а духовное превосходство, заставляющее все живое вокруг склоняться в трепете.

Он остановился в нескольких шагах от нас. Знакомый звук перекатывающихся сандаловых бусин разрезал звенящую тишину. Щелк. Щелк.

— В чем причина суеты перед утренней медитацией? — его голос был спокойным и тихим.

Настоятель Внешнего Двора, не поднимая головы, торопливо забормотал:

— Прошу простить недостойных, Ваше Святейшество! Эта нищенка... она как-то проникла сквозь барьер ночью. Она немая и грязная, вероятно, из разоренной деревни. Мы собирались выпроводить ее за ворота, чтобы ее вид не оскорблял ваш взор.

Тишина, последовавшая за его словами, длилась так долго, что я успела попрощаться с жизнью трижды.

Я чувствовала на себе взгляд Цзян Хаояна. Прохладный, проницательный, он скользнул по моей сгорбленной фигуре, задержался на сбитых в кровь руках и грязных волосах. Мои запечатанные меридианы ныли под этим взглядом, умоляя выпустить тьму наружу, но я держала их мертвой хваткой.

«Только бы не узнал. Только бы не почувствовал».

Цзян Хаоян медленно перевел взгляд на Настоятеля.

— Ты намеревался выставить калеку за ворота храма, зная, что в лесах бесчинствуют дикие звери и разбойники? — в его бесстрастном голосе не было осуждения, но Настоятель вздрогнул так, словно его ударили плетью.

— Ваше Святейшество... Храм Белого Лотоса —