и есть. Сегодня не то событие, какое можно позволить прервать хоккейным болельщикам или репортерам, которым не терпится продать историю в «Спортс Уикли». А раз здесь Броуди, им было только проще принять это решение. Он не меньше их заслуживает, чтобы его не беспокоили.
Ковер заглушает звук моих шагов, когда я заворачиваю в длинный коридор, который, как я надеюсь, приведет меня в гримерку. Пока я видела только закрытый парикмахерский салон и нечто вроде свадебного магазинчика.
Я поворачиваю за угол и вижу указатель к уборным, но только собираюсь направиться к одной из них, как чьи-то руки хватают меня за талию и за плечи. И я оказываюсь прижатой к чьему-то крепкому телу. Паника не успевает мною завладеть: я улавливаю древесный аромат и таю в этих объятиях.
– Ты уже второй раз так меня хватаешь. Кто-то сказал бы, что это жутковатая привычка, – говорю я, сжимая губы, чтобы скрыть улыбку.
Спиной я чувствую, как грудь у Броуди ходит ходуном, – его смех мурашками пробегает по моей коже, пронимая меня насквозь.
– У меня привычка хватать так только тебя, дорогуша.
– Если ты сейчас стараешься подольститься, то старайся лучше.
Он кивает, прижавшись подбородком к моей макушке.
– Знаю. Пойдем, поговорим там, где нам не помешают.
– А где «пожалуйста»? – спрашиваю я, прикусывая себе щеку изнутри.
– Пожалуйста. – Он задевает губами мое ухо, и я покрываюсь мурашками с ног до головы.
– Ну, ладно.
Он толкает плечом дверь у себя за спиной, и мы заходим внутрь. Мне требуется дополнительное усилие, чтобы выбраться из его теплых объятий, но, освободившись, я вижу, как он защелкивает замок на двери уборной. У меня начинает сосать под ложечкой одновременно от волнения и от восторга, и я удивляюсь, зачем ему понадобилось, чтобы мы уединились. Наверное, не только для того, чтобы спокойно поговорить?
Броуди поворачивается ко мне лицом, и я совершенно не готова к тому, каким потемневшим взглядом он разглядывает меня в этом платье. Я надеялась, что оно ему понравится, но он его уже видел, и не буду врать, что эта мысль не крутилась у меня в голове целый день.
– Анна, какая красота! Да это самое прекрасное, что я видел за все свои двадцать восемь лет. А вовсе не просто «нормальное»! – признается он.
В его голосе так явственно слышится восхищение, что я теряюсь, глаза у меня жжет от навернувшихся слез, которые я не успеваю сморгнуть. Упоминание о начале нашей переписки оказывается последней каплей.
– Не плачь, – ласково говорит Броуди.
И тут же шагает ко мне и оказывается так близко, что наши тела соприкасаются. Он осторожно смахивает с моей щеки слезинку, не испортив макияжа. Другой рукой он обхватывает меня за талию, и его ладонь идеально ложится в ее изгиб.
– Нельзя доводить меня до слез красивыми словами, когда я расстроена из-за тебя, – шепчу я.
Он прикрывает глаза, и ресницы у него дрожат, а яркие голубые глаза неистово сверкают.
– Верно. Я вообще не хочу, чтобы ты плакала. Особенно из-за меня.
Я сосредотачиваюсь на дыхании и делаю глубокий выдох, чтобы успокоиться.
– Почему ты не рассказал мне, кто ты такой?
Ему не нужно объяснять, что я имею в виду. Если бы спросил он, мне бы понадобились разъяснения, но Броуди умный. Ему не нужно читать мои мысли, он и так знает, о чем я.
Я чувствую у себя на щеке тепло его руки. Большим пальцем он нежно очерчивает контур моих губ.
– Я не сказал тебе, что Бо – это я, потому что боялся. Боялся, что это значит открыть последнюю дверь между нами. Мне казалось, что мне нужно чуть больше времени, что я пока не могу выдать своих секретов, и я прятался за этой метафорической стеной, скрывающей мою личность. Но ты постепенно разрушала эту стену каждой милой улыбкой, каждым проявлением понимания. И даже когда ты язвила, при виде этих губ, которые мне постоянно хотелось поцеловать, внутри у меня все переворачивалось. Я лишь тратил время, не сделав этот шаг раньше – сам. Я знал, что ты давно бы приняла меня таким, как есть, несмотря ни на что, Анна. Ты слишком хороший человек!
От нахлынувших чувств в горле у меня встает ком, и мне не удается подавить всхлип. Это еле слышный звук, но он говорит, как важны для меня его слова. Красивые слова могут ничего не значить. Быть красивыми и при этом пустыми и бездушными. Но иногда они могут быть еще и тем, к чему тянешься в самые тяжелые мгновенья, когда нужно ухватиться за что-то хорошее.
А за эти слова я буду держаться вечно.
– А сегодня? Ты бы мог попросить меня пойти с тобой. Я бы согласилась. Уверена, что пошла бы с тобой куда угодно, – признаюсь я, не стыдясь своей уязвимости.
Броуди наклоняется и прижимается лбом к моему лбу, не отнимая ладони от моей щеки, не позволяя мне отстраниться. Стараясь не поддаться соблазну опустить веки и наслаждаться этим мгновеньем нежности, я заставляю себя смотреть ему в глаза. Голубые с серыми крапинками, похожими на облака на ясном летнем небе.
– А я бы пошел куда угодно с тобой. Надо было тебя пригласить. Если бы я позвал тебя, то пришел бы на свадьбу с самой красивой девушкой. Прости, что я этого не сделал. Я знал, что если бы взял тебя с собой, то просто признался бы во всем, не успев собраться с мыслями, как хотел. С меня хватило того, как я измучился, что ни разу не поцеловал тебя с тех пор, когда ты так ласково гладила мою лошадь, – не видел, чтобы кто-то, кроме меня, так к ней относился. У тебя добрая душа, и даже Ская это поняла. Она, в отличие от меня, распознала тебя с первого взгляда. Я бы и пяти минут рядом с тобой не продержался, снова набросился бы с поцелуями, а ты заслужила сначала получить это. Эти ответы.
Каждое слово – объяснение в любви. Обещание без глупых клятв. Может, завтра я пожалею, что не поупрямилась дольше, не заставила Броуди стараться сильнее, чтобы заслужить мое прощение, но мне не нужно каких-то широких жестов. Только честные слова и искренняя улыбка, как та, что прямо сейчас передо мной.
– Ская мне нравится почти так же, как ты. Не знаю, как может быть наоборот, ведь ты говоришь такие красивые и искренние слова. А она просто лошадь, – дразню его я.
Я прикладываю ладонь к его лицу, наслаждаясь прикосновением к густой и колючей бороде, а затем
