что чего-то не хватает, что история еще не окончена. И что еще более удивительно, я не была уверена, что хочу кому-то показывать текст.
– Я закончила, – объявила я.
– Правда?
– Мне еще много над этим работать… Это первый набросок, можно так сказать… Я оставлю его отлежаться, но я записала все, что ты мне доверил.
– Я рад за тебя.
– Хочешь прочесть?
– Для тебя это важно?
– Ты единственный, кто имеет право это сделать. Текст принадлежит тебе. И я не уверена, что стану его публиковать.
Он недовольно помотал головой.
– Не мешай себе из-за меня дойти до конца. Я дал тебе согласие, и мое решение не поменялось.
– Конечно, но я еще подумаю. И знай, если это станет романом, я изменю все имена. В окончательной версии не будет ни Лино, ни Констанс, ни Альбана, Элены, Паолины, Джорджо… Я вас защищу.
– Ты уже это делаешь, и я с удовольствием все прочту… Я горжусь тем, что присутствовал при рождении книги.
Я отошла, чтобы распечатать текст. Потом вернулась к Лино в дом, где в камине потрескивал огонь и нас ждала бутылка вина.
– Давай поужинаем, а потом я сяду читать.
Спустя час Лино устроился на диване с листами бумаги в руках.
– Иди ко мне! – позвал он.
– Как это?
– Я хочу обнять тебя.
Я села рядом с ним, борясь с волнением, и прижалась к нему. Он глубоко вдохнул воздух, запасаясь смелостью, поцеловал меня в голову, и я проследила за движением его глаз, остановившихся на начале последних глав.
Возвращение в Венецию
2022 год
Лино замечает выходящую из автомобиля Констанс и напрягается. Зачем она приехала? В этом нет никакого смысла. После продажи дома Паолины прошел уже почти год, и с тех пор они все реже обмениваются новостями. Альбан лишь изредка звонит ему. И она не пыталась с ним связаться. А он замкнулся в молчании. За столько лет она ни разу не приезжала к нему одна. Он неуверенно приближается к ней, сомневаясь, готов ли выдержать еще одну плохую весть. Слишком их было много. Лино устал от всего – и от своей жизни, и от своей семьи.
– Зачем ты приехала? – резко спрашивает он, не пытаясь быть вежливым.
Его жесткая реакция не мешает ему напрячься при виде слез, наполнивших глаза Констанс.
– Что случилось? Дети? Альбан?
Она мотает головой.
– Ты?
Она грустно улыбается: он беспокоится о ней, и это ее трогает.
– Со мной все в порядке, Лино.
Он верит ей, сам не зная почему.
– Альбан знает, что ты здесь?
– Нет… Я придумала предлог. Я должна была тебя увидеть… – Ее голос надламывается.
Лино старается сдержаться, не взорваться – она играет с ним.
– Тогда поспеши!
– Это Джорджо.
Он отступает на шаг, не понимая, почему через столько лет она вдруг вспоминает венецианца.
– Зачем ты говоришь о гаде, который нас разлучил?
Она подавленно отводит глаза. Потом глубоко вздыхает, ищет в себе смелость, которой у нее никогда не было.
– Он умер. Джорджо умер, Лино, и я хотела, чтобы ты об этом знал.
Лино чувствует, как в нем что-то раскалывается, но не признается в этом и снова нападает:
– А мне наплевать! Пусть он сгниет в своей норе!
Он уже собирается уйти, но спохватывается и подходит к ней, мрачно на нее глядя.
– Откуда ты знаешь, что он сдох?
Она отшатывается и собирается дать ему отпор, хотя раньше всегда боялась это делать.
– Когда Альбан представил нас друг другу накануне свадьбы, а ты сказал, что пытался найти меня в Венеции… я захотела узнать, правда ли это… И поэтому связалась с ним. Он подтвердил…
– Но для тебя это ничего не изменило, ты вышла замуж за Альбана…
– Потому что Альбан принес мне спокойствие и безопасность, излечил то, что ты разрушил. Джорджо был единственным, с кем я могла это обсудить, и он меня понял… Этот человек спас меня от безумия, помог мне сохранить голову холодной, когда ты самым ужасным образом снова возник в моей жизни. Все последние годы он помогал мне сопротивляться тебе. Я регулярно общалась с ним.
– Вали отсюда, Констанс. Так будет лучше.
Она проглатывает грубость. А что ей делать? На самом деле она готовилась к гораздо худшему. Но она должна окончательно вывести его из терпения, постараться спровоцировать, заставить реагировать.
– Я по-любому не могу задерживаться, у меня скоро самолет в Венецию. Его хоронят завтра в 16:00, в церкви Санта-Мария-Формоза.
Глаза Констанс затуманены слезами. Она садится в машину и скрывается за поворотом подъездной аллеи. Лино бросается в дом, хватает бутылку с самым крепким алкоголем и тоже садится в машину. Он ведет ее, как безумец, и едет на кладбище, где похоронена мать. Падает на ее могилу, открывает бутылку и делает первый большой глоток.
– Ну что, ты доволен, Джорджо? – вопит он, бросая взглядом вызов небесам. – Ты уже встретился с моей матерью? Рассказываешь ей, в какое ничтожество я превратился? Почему ты не сказал Констанс, что она должна была выбрать меня? Ты же знал, как я ее любил! Не прощай ему, мама…
Лино, придавленный самым жестоким похмельем в своей жизни, просыпается посреди ночи на мраморной плите. Он вспоминает счастливое, сияющее лицо матери, когда она встречала Джорджо на каждом карнавале, вспоминает потерянность венецианца, когда он приезжал к нему за последней маской Элены. Он обязан повести себя как мужчина, проявить уважение к тем, кого любила Элена, и отдать последний долг гаду. Он заезжает домой, принимает ледяной душ, чтобы проснуться, надевает черный костюм и снова садится за руль. Он явится вовремя.
Он не знает, каким образом, однако ему это удается. Возможно, по его вине случились аварии, но ему плевать. Он знает, где его место. Если ему суждено получить материнское прощение за все свои провалы, он, может быть, добьется этого, почтив память ненавистного ему человека. Если бы она была жива, то приехала бы сюда. Он должен это сделать за нее. Оставив машину на парковке, он успевает запрыгнуть в отплывающий вапоретто. Закрывает глаза, когда теплоход входит в Венецию. Он не смотрит ни на лагуну, ни на каналы, ни на дворцы. Его сердце колотится так сильно, что он боится тоже умереть прямо на месте. Этот город… Эти древние кварталы… Он вспоминает, что находится здесь только ради памяти матери и ее венецианской страсти. И снова, как двадцать лет назад, мчится по улицам Серениссимы.
Он прибегает с двухминутным опозданием, сразу после того, как тело вносят в храм. На входе крестится. Это рефлекс, вырвавшийся
