много столетий с тех пор, как ты впервые села сюда.
– И мне тоже, а ведь я впервые появилась здесь всего три недели назад.
– И столько всего… Целая жизнь…
– Да, ты прав, целая жизнь…
Он снова сосредоточился на работе. Что-то проворчал. Если я правильно поняла, лак, который он собирался нанести, высох. Ну и пусть он бурчит, а я буду наслаждаться всем, что исходит от него. Он выбросил негодную смесь и сделал новую. Когда она была готова, он с предельной осторожностью протер дерево и сделал первый мазок кисточкой.
– Мне нужна помощь, чтобы начать, – заявил он, не глядя на меня.
Похоже, это будет трудная задача, тягостная, заряженная ужасными эмоциями. Он как будто осунулся, челюсти судорожно сжались, мышцы обнаженных рук напряглись.
– Ты не обязан рассказывать, – заметила я.
Он наконец-то посмотрел на меня, в его глазах бушевала мрачная и пугающая буря.
– Мы продолжим, Ребекка. Я же тебя предупреждал. Пойми, обязательство все тебе выложить я взял скорее перед самим собой, чем перед тобой.
Я снова увидела Лино первых дней, того Лино, что меня загипнотизировал.
– Ты вернулся в Венецию. Зачем?
Он отвел глаза на несколько секунд, потом поднял их на меня, и в них читалось огорчение.
– Констанс.
Он произнес ее имя после наших волшебных ночи и утра, и это ранило меня, но заодно вернуло к действительности и напомнило, что мы сейчас существуем в сновидении.
– Прости меня, – сказал он. – Лучше бы мне не пришлось говорить о ней.
– Тебе не за что извиняться. Итак, что такого сделала Констанс?
Еще один мазок кистью.
– Она явилась сюда. Одна.
По моим ощущениям, он забыл, что я рядом, и стал рассказывать, как в самом начале, он говорил и говорил, нервничал, сдерживался, не давая себе бить по всему, что под руку попадется. Он уперся взглядом в бюро, которое покрывал лаком, и не отводил глаз, как если бы дерево было единственным внятным элементом его жизни и единственным средством, мешающим ему взорваться. Он выкладывал правду о днях, которые все изменили и заново переписали его историю. Вытаскивал на свет божий свое непонимание, боль, тоску, отчаяние, свое предельное одиночество. После тех дней не осталось никого, к кому он мог бы обратиться в надежде получить подобие поддержки. И чем дольше я выслушивала его признания, тем сильнее проникалась его страданиями. Мной снова завладели мысли о несправедливости. Я стоически держалась, запрещая себе малейшее движение, не решалась открыть рот, прервать его. Мне была отведена единственная роль: выслушать его последнюю исповедь. Она не имела цены.
Он воткнул кисть в старую банку из-под варенья и замолчал. В мастерской стояла глухая тишина; я сдерживала дыхание, опасаясь нарушить ход его размышлений. Неожиданно он сделал глубокий вдох и швырнул в сторону какой-то инструмент.
– Сейчас вернусь, – резко бросил он и выскочил во двор.
Я не решалась представить себе, каких усилий ему стоило все это мне рассказать. Как его могли подвергнуть таким мукам? У меня дрожали руки. Я боролась с наплывающими слезами. Не стану я навязывать ему свои эмоции – они просто смешны на фоне того, что он мне только что доверил. Когда-нибудь я сумею их изгнать и опишу его гнев, смешавшийся с моим. Как он все это выдерживал? Как не сошел с ума?
Я вздрогнула, ощутив прикосновение его губ к моим волосам. Потом он меня обнял, вцепился в меня, словно в спасательный круг. Я подняла к нему лицо. Его глаза покраснели. Я ласково, осторожно погладила его по щеке, не уверенная в том, что ураган полностью миновал.
– Все окончено, – произнес он хриплым голосом. – Теперь ты знаешь все…
Я была беспомощна, не находила слов, чтобы подбодрить его, а он выглядел обессиленным после всех признаний. Я еще крепче обняла его.
– Ты все это напишешь? – еле слышно спросил он.
– Да…
– Насколько я понимаю, ты сейчас уйдешь и закроешься в конюшне…
В его голосе слышалось разочарование. Я посмотрела на него: он походил на обиженного мальчишку.
– Ты хочешь, чтобы я пришла к тебе в дом со своим ноутбуком?
– А ты можешь? – На его лице проступила слабая улыбка.
– Я никогда не писала, сидя рядом с кем-то, но я могу попробовать.
Он с подозрением нахмурился:
– Ты никогда не работала рядом с мужем?
– Только когда мы были студентами, но с тех пор, как я стала сочинять романы, я всегда закрываюсь у себя в кабинете… Так проще. Но мне нравится идея попробовать писать рядом с тобой.
Еще сохранившиеся размытые границы между реальностью и вымыслом окончательно исчезнут, но мы пойдем до конца.
После ужина я устроилась на диване у камина. Лино сел в кресло напротив с книжкой в руках. Потом он подхватился и включил музыку. Я растроганно улыбнулась.
– С тех пор как ты приехала, я всегда знаю, когда ты пишешь, – слышу доносящиеся из конюшни звуки.
Первые такты перевернули мне сердце.
– Что это? – спросила я.
– Адажио соль минор Томазо Альбинони, венецианского скрипача и композитора.
– Спасибо, – шепнула я.
Фантастика – творить, ощущая его взгляд. Он удерживал правильную дистанцию, не заговаривал со мной, я чувствовала только ласку его взгляда. Я писала его историю, окутанная его ароматом и его воспоминаниями, и это заставляло меня превосходить самое себя, уносило меня куда-то вдаль, подчиняло тесной связи между персонажем и автором.
Этой ночью мы занимались любовью нежно, тесно прижавшись друг к другу. Маски больше не пугали меня, совсем наоборот, они как будто защищали нас теперь, когда мне стала известна их история.
Наутро я пошла с Лино в мастерскую, взяв с собой ноутбук, устроилась за чем-то, похожим на письменный стол, отыскала удобное кресло и весь день писала последние главы. Он был рядом, вместе с его неожиданными поцелуями и руками, гладящими меня по спине, как только он приближался ко мне. В какой-то момент он пришел в замешательство.
– Ребекка?
– Что? – спросила я, не глядя на него.
Мне не хотелось разрывать связь, которую я удерживала со всеми моими персонажами. Связь с ним, с ними. Я переместилась в другой мир. Вымысел побеждал все и всех, даже нашу с ним ирреальность.
– Ты все время плачешь…
Я подняла голову и сообразила, что он абсолютно прав. У меня были мокрые щеки.
Я широко улыбнулась.
– Ерунда, не волнуйся за меня… Просто я напряженно проживаю то, что пишу, вот и все. Это самый прекрасный подарок, который ты мог мне сделать.
– Что ж, тогда продолжай…
Я поставила финальную точку в начале вечера, и меня не отпускало чувство,
