которую вы с Броуди испытываете друг к другу, пусть она и скрыта под многолетними обидами.
Я провожу рукой по волосам, чувствуя, что несу какой-то бессвязный бред, но Уэйд не возражает и слушает, позволяя мне закончить.
– Я вот что пытаюсь сказать: вы не должны и дальше терять с ним время. Вам обоим нужно забыть прошлое и жить дальше. Жизнь слишком коротка для всего остального.
Довольно долго Уэйд ничего не говорит. Повисает тягостное молчание, и я уже подумываю о том, чтобы сбежать, поджав хвост, когда он наконец прерывает паузу.
– Никогда не верил ни в какую загробную жизнь. Ни в бога, ни в райские врата. Но провалиться мне на этом месте, если я сейчас не сомневаюсь. – Он громко сглатывает, глядя прямо мне в глаза. – Потому что не может быть, чтобы не моя дочь послала тебя к своему мальчику!
41. Броуди
Я туго соображаю от усталости, готовый вот-вот уступить ей, стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на дороге. Раздается еще один звонок, обрывая музыку в двадцать пятый раз с тех пор, как я сошел с самолета. Последние три часа были полны напряжения и злости. В душе накопился шквал негодования в отношении той компании, что я оставил в Нэшвилле.
Возможно, я несправедлив. Но сейчас мне все равно.
У меня внутри все кипит, и я не успокоюсь, пока не разберусь с этим дерьмом. На первом месте для меня Анна. И так будет всегда, даже если Гаррисон и Рита этого не понимают. Это если пересказать наш прощальный разговор в мягких выражениях. При мысли о воплях Гаррисона, что он все у меня заберет, если я сейчас сяду на самолет, меня до сих пор передергивает, как от звука гвоздя по грифельной доске.
Но, конечно, его угрозы меня не удержали. Мало того, что они несерьезны, я думаю, что сейчас мне было бы плевать, даже если бы он их выполнил. Но я не хочу об этом думать. Пока.
Ворота ранчо открыты, и, когда я заезжаю, дед ждет меня у деревянной изгороди. Он держится напряженно, с непроницаемым выражением лица. Приготовившись к нагоняю за то, что я позволил втянуть Анну в хаос, который творится в моей жизни, я открываю ему дверь кабины.
Дед запрыгивает внутрь и кладет шляпу на сиденье между нами, рядом с моей. Я жду. Жду упреков и выражения разочарования, но ничего не происходит. В кабине пульсирует молчание и еще что-то тяжелое, мне не понятное.
– Давай, я слушаю, – говорю я, нарушая это молчание. – Скажи, что мне нужно было лучше стараться и оградить ее от этой стороны моей жизни, или что ты там еще думаешь. Я уже достаточно себя взгрел за нас обоих.
– Я ничего подобного не думал.
– Неужели?
Дед кладет руки на колени и хрустит суставами. Видно, какая старая и морщинистая у него кожа на руках, сколько на ней отметин и шрамов, происхождение которых мне неизвестно. Но внешние следы ничто по сравнению с ранами внутри. Так бывает всегда. В этом мы похожи.
Меня сбрасывали лошади, и я ломал кости, я купался в мелких водоемах и резал руки острыми стеблями. На моих ладонях больше ссадин от веревок, чем порезов бумагой у учителя. Ни один телесный шрам не ложился на меня таким грузом, как уход отца.
Я провел с ним многие годы. Годы счастливых моментов и сближавших нас впечатлений, которые мне уже не вернуть. Я уже давно перестал думать об этом жалком подобии мужчины, который бросил родных, когда те нуждались в нем больше всего. Когда я нуждался в нем больше всего.
Мальчик теряет мать и рассчитывает, что отец соберет осколки, оставшиеся после ее гибели. Но этого не произошло. С тех пор, как он ушел, я с ним не разговаривал и надеюсь, так будет и впредь.
В отличие от меня, у деда рана, оставленная уходом моего отца, еще не затянулась. Мало того, что он принял его в семью и относился к нему как к собственной плоти и крови, он многие годы учил его, чтобы в дальнейшем передать ему имение Стилов. И все оказалось зря. А еще глубже его ранил мой отъезд. Наши отношения разрушились, а дед, как бы он это ни скрывал, вновь угодил в тот же омут, где очутился после побега моего отца. Я себя так за это и не простил, и дед, конечно, меня тоже не простил.
Мы так далеки, а времени у нас совсем мало.
– Я собирался сказать, как горжусь, что ты приехал домой. Я бы сделал то же самое ради твоей бабушки, – говорит дед.
У меня перехватывает горло. Такого он не говорил мне очень давно. До сих пор я и не догадывался, как мне нужно это услышать.
– Ты воспитывал меня и учил, что нужно заботиться о тех, кого любишь. Этим я и занимаюсь.
– Я многому тебя учил, Броуди. Но и ты меня научил всякому.
– Не думаю. С чего вдруг это все?
– Мне только что напомнили, какой ты на самом деле, а ты совсем не такой, как я себя убедил. Ты преподал мне уйму жизненных уроков, Броуди. Я не представлял, как воспитывать сына. Твою маму воспитывала в основном бабушка, и я всегда жалел, как мало времени провел с ней в детстве. Слишком быстро ее у меня увели. – Он осекается, и у меня разрывается сердце. – Она оставила нам своего мальчика. Я о многом жалел в своей жизни, но самой страшной ошибкой было то, что я перенес на тебя обиду на твоего отца.
Я гляжу на очертания конюшни впереди. Смех матери эхом заполняет каждый уголок этой постройки, и я слышу его всякий раз, как только переступаю порог. Это слишком тяжело. У меня слишком много воспоминаний, и я не знаю, как оставить их в прошлом.
Это несправедливо по отношению к Скай. Будь я чуть добрее, я бы много лет назад передал ее кому-то другому. По крайней мере, она бы все эти годы получала столько внимания, сколько заслуживает. Больше, чем по несколько минут в несколько недель или месяцев, которые я уделял ей, когда скучал по ней слишком сильно. Со смерти мамы прошло десять лет. Я знаю, что за Скай ухаживали и она вполне довольствовалась и этими крохами любви. Но она моя, и у меня с ней осталось не так много времени.
– Вам с ба тоже было со мной нелегко, – говорю я, отрывая глаза от конюшни
