музыкантов. Вспомни, как было у Киллиана, – говорит Реджи, осторожно подбирая слова. То ли ради Броуди, то ли ради меня.
– Ага, помню. Помню, потому и отказываюсь. Несколько месяцев назад я мог без труда запрыгнуть в автобус, не задумываясь, когда получится вернуться домой. До того, как…
Броуди умолкает, и я съеживаюсь. Очевидная реакция тела на то, что из-за меня ему приходится отказываться от этого шага в своей карьере.
У меня разрывается сердце, а душу терзает чувство вины.
– До того, как у меня появилась та, кто будет меня здесь ждать, – заканчивает он.
– Ты не единственный музыкант, кого дома ждет семья. Уйма людей справляется с этим. Например, Киллиан, – возражает Реджи.
– Я говорю не о других музыкантах. Я говорю о себе и повторяю: не знаю, подпишусь ли на это.
Я начинаю кусать губу, сидя как на иголках. Я ни за что не позволю ему отказаться от карьеры из-за меня. Никогда себе этого не прощу. Кто знает, простит ли меня он сам. Что будет через десять лет, когда он устанет работать на ранчо и поймет, что мог бы воплощать свою мечту, если бы не бросил все, просто чтобы быть рядом со мной?
К тому же, по-видимому приняв решение, он даже не подумал спросить, каково будет мне. А ведь спроси он, я бы ему сказала, что расстояние – ерунда. И мы справимся – по-моему, то, что у нас есть, того стоит. Но он не спросил. Он сделал свой выбор за нас обоих, и я не желаю с этим мириться.
К чувству вины примешивается досада. Опасная комбинация, от которой жди беды. Я убираю ногу, и рука Броуди падает. Не ощущая его прикосновения, я могу собраться с мыслями, хотя мне уже страшно хочется вернуть его ладонь на место.
Реджи, похоже, понимает меня лучше, чем я ожидала. Он переключается на другие темы, не задерживаясь на заявлении Броуди.
– Не торопись принимать решение. Сегодня нам есть что обсудить. Во-первых, этот тип, которому ты вчера врезал. Представители по связям с общественностью уже взяли все под контроль, но на этот раз нам повезло. В следующий раз не удастся так легко отделаться. Я-то понимаю, почему так вышло, а вот мой сын – нет.
– Во вчерашнем происшествии виновата я. Стюарт приехал только из-за меня и своей извращенной ревности. Он уехал и больше не вернется, – говорю я.
Реджи отмахивается, ласково мне улыбаясь.
– Не извиняйся. Как я сказал, с его претензиями мы без труда разобрались. А что до Спенсера Шарпа, то я приношу извинения от лица студии «Свифт Эдж», Аннализа! Мы не рассчитывали, что таблоиды так быстро кого-то снарядят. Это было ошибкой с нашей стороны, и можешь быть уверена, что такого больше не повторится, – говорит он, глядя только на меня.
Я слабо улыбаюсь в ответ.
– Спасибо. Он просто застал меня врасплох. Так бы я справилась. Не переживайте!
– Вот уж нет! Им стоит об этом переживать, – выдавливает Броуди, стараясь не смотреть на меня. – Я такого здесь больше не потерплю. Только не со своими близкими. Мне плевать, публичная я персона или нет. Вы хоть представляете, каково это, когда кто-то преследует твою девушку в темноте?
Я сглатываю ком в горле и беру его за руку под столом. Черт с ней, с моей досадой, – какое она имеет значение, когда в его голосе звучит такое отчаяние. Впервые с тех пор, как мы сели за стол с Реджи, я думаю, не проглядела ли истинную причину отказа Броуди ехать на гастроли. Броуди – самый заботливый человек из всех, кого я знаю, и после того случая мысль о том, что я останусь здесь одна довольно надолго, наверняка его ужасно пугает.
– Броуди, – шепчу я.
Он смотрит на Реджи, и я вижу, как у него подпрыгивает кадык, когда он сглатывает. Я бы решила, что он меня не услышал, если бы он не взял меня за руку, сплетя наши пальцы.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? Приставил к Анне охрану? Мы уже пригрозили «Кантри Кэпитал» и Спенсеру судебным иском. Пойдут слухи, что Черри-Пик не место для вынюхивания секретов. Только скажи, что еще нужно, и мы это сделаем, – предлагает Реджи, и я искренне верю, что он сделает что угодно, чтобы Броуди остался в «Свифт Эдж».
Наверное, поэтому у меня по спине бегут мурашки от страха.
– Никакой охраны. Я не хочу, – выпаливаю я.
Броуди резко оборачивается ко мне с раскрытым ртом, явно удивившись этому всплеску.
– Что? Почему? Мне будет спокойнее, если я буду знать, что за тобой все время присматривают.
– Я же не ребенок, чтобы за мной присматривать. Никогда не нуждалась в этом, – возражаю я.
Выражение ужаса в его глазах меня огорчает.
– Один день. Я уехал всего на один день, и мало того, что к тебе привязался журналюга в поисках сенсаций обо мне, так еще и твой никчемный бывший приехал тебя возвращать. Как, по-твоему, я уеду, зная, что в любой момент может произойти такая фигня? Что, если в следующий раз я буду слишком далеко и не смогу вернуться так быстро?
– Броуди, я не позволю лишать себя свободы. Здесь я только начала жить. Нашла что-то по-настоящему хорошее. Тебя, но еще девочек и свою работу. Я не хочу все это терять.
Я почти забыла о том, что Реджи все еще здесь и молча наблюдает за нами. Лучше бы подождать, пока он уйдет, но, кажется, я не могу заставить себя остановиться.
– Я не буду жить, подчиняясь страхам. Бояться пронырливых репортеров или парня из прошлого, который уже давно уехал. Наверняка еще многое произойдет, но разве я не вправе сама решать, что нам с этим делать? Ты забываешь, что в этих отношениях у меня тоже есть право голоса.
– Я остановился в мотеле в соседнем городе. Позвоните мне завтра. Мы еще поговорим, – мягко говорит Реджи, прощаясь с нами и не дожидаясь ответа ни от одного из нас.
Я все-таки выдавливаю из себя на прощанье улыбку, похожую на гримасу. Большего мне не осилить. Мы остаемся на кухне вдвоем.
Входная дверь захлопывается.
Броуди крепче сжимает мне руку, будто хочет убедиться, что я еще здесь. Что это не я ушла.
– У тебя есть право голоса, Анна. Конечно, есть. Но я не могу… я просто… блин! Я не знаю, что я делаю. Я уйму времени потратил, убегая из Черри-Пика. Делая вид, что здесь вовсе не мой дом. И вот я наконец вернулся и так счастлив здесь. И теперь
