чтобы поцеловать ее, и она провела руками по его волосам, влажными после душа и секса.
– Лайла?
– М-м-м?
Они перевернулись так, что оказались на боку, лицом друг к другу, с переплетенными у груди руками, будто занимались армрестлингом. Он погладил ее по щеке. По выражению его глаз Лайла ― еще до того, как он открыл рот, ― поняла, что́ он хочет сказать.
– Ты бы поверила мне сейчас, если бы я сказал, что люблю тебя?
Тепло разлилось в ее груди, и она закрыла глаза.
– Да.
– А если бы я сказал, что полюбил тебя давно?
– Когда? ― чуть слышно прошептала Лайла.
– В канун Нового года. ― Он поцеловал ее в лоб. ― В Ванкувере. ― В скулу. ― Когда ты вошла в дверь комнаты ожидания перед презентацией телеканала. ― В кончик носа. ― В моем трейлере перед тем, как ты ушла. ― В подбородок. ― Когда мы делали татуировки. ― В плечо. ― В первый раз, когда я тебя поцеловал. ― В шею. ― Когда ты забыла свои реплики на нашем первом прослушивании. ― Наконец, снова в губы.
Даже сейчас Лайле хотелось поспорить с ним. Настоять на том, что он никак не мог полюбить ее в день их самой первой встречи.
Но она вдруг поняла, что это не имеет значения. Она не получит никакого удовлетворения, даже если окажется права. Дело вовсе не в этом. Дело в том, что теперь он любил ее, и она знала это так же точно, как собственное имя. Он любил ее той любовью, что озаряет прошлое, начиная с их самой первой встречи; той любовью, что заставляет переосмысливать прошедшее через призму настоящего. И силы этой любви хватило, чтобы разбить защитный панцирь, в который, как думала Лайла, было заковано ее сердце, и показать, что это вовсе не панцирь, а кокон. Ее сердце не было окаменевшим, оно ожидало своего часа, распадаясь на молекулы и перестраиваясь, пока, наконец, не пришел момент вырваться на свободу и без страха открыть себя ― трепещущее, блестящее и совершенно новое.
– Я бы ответила: «Я тоже».
Он улыбнулся так искренне, что это выглядело почти по-детски.
– Я же говорил, что не забуду.
– Твой был намного сильнее моего.
– Твои были идеальными. ― Он погладил ее по волосам. ― Но я думаю, что мог бы поработать и дольше.
– Что ж, ради этого стоило ждать.
Его улыбка медленно угасла, и выражение лица сделалось серьезным.
– Стоило ли?
Она прикусила губу.
– Я думаю, это было неизбежно. Тогда мы еще не были готовы друг к другу. Нам обоим требовалось повзрослеть.
– Возможно, тебе требовалось, ― недовольно пробурчал он, однако она чувствовала, что он лишь старался казаться серьезным.
Затем Шейн наклонился вперед и поцеловал ее глубоко и с чувством.
– Пожалуйста, скажи, что вчерашнее утро было последним, когда я проснулся без тебя.
– Что, уже попал в патологическую зависимость? ― поддразнила Лайла, хотя от его слов по ее рукам побежали мурашки счастья.
– Нам нужно наверстать упущенное. Я бы сказал, мы заслужили немного созависимости. Но я не буду говорить об этом доктору Дине, если ты не расскажешь.
Он перевернул ее на бок и прижал спиной к своей груди. Она сладко вздохнула.
– Шейн? ― пробормотала она, уже засыпая.
– Что?
– А ты можешь иногда трахать меня так, будто до сих пор ненавидишь?
Он рассмеялся и, опустив руку вниз, шлепнул Лайлу по попе.
– Буду стараться изо всех сил.
26
Шейн проснулся на удивление отдохнувшим, хотя спали они очень мало. Он почти не думал о своем вчерашнем провале в шоу «Ночная жизнь» ― да и как можно было думать об этом рядом с Лайлой, спавшей в его объятиях? Будь его воля, они бы не вставали с постели несколько дней. Но на следующий день они должны были вернуться на съемочную площадку, находившуюся на другом конце страны, так что после пробуждения, еще лежа в кровати, Шейн и Лайла принялись обсуждать план действий на предстоящий день: собрать вещи в его номере, заехать в отель за ее вещами и попытаться поменять билеты, чтобы вернуться в Лос-Анджелес одним рейсом.
Будильник Лайлы неумолимо вопил откуда-то из соседней комнаты гостиничного номера, и Шейн заставил себя вылезти из постели, чтобы вытащить телефоны из брошенной на пол одежды. Когда он скользнул обратно под одеяло и протянул телефон Лайле, он мельком увидел экран, заполненный уведомлениями, а также групповой чат «The Hags» наверху, в котором накопилось сорок семь непрочитанных сообщений. Взглянув на этот хаос, она застонала и откинулась на изголовье кровати. Шейн, который все еще находился под впечатлением от их близости, не удержался и, наклонившись, чмокнул Лайлу в шею.
У них не было времени на секс, однако стоило Лайле всего лишь спросить, чего бы ему хотелось на завтрак, и он уже лежал на спине, ее бедра касались его ушей, она сидела, вцепившись в спинку кровати, и ее дыхание вырывалось беспомощными вздохами. Как только Лайла кончила, он перевернул ее на живот и вошел в нее сзади, впившись зубами в ее плечо и прижав к матрасу.
После этого им в самом деле пришлось поторопиться.
Каким-то чудом до аэропорта они добрались, имея даже запас времени. Пока они оформляли багаж у стойки регистрации, Шейн начал осмысливать то, что вылетело у него из головы в суматохе последних суток.
Шейна вполне устраивал тот уровень известности, которым он обладал сейчас. За прошедшие годы он к этому привык. К тому же изменился и он, и обстановка ― ее нельзя было сравнить ни с безумным ажиотажем после первого сезона «Неосязаемого», ни с периодом его отношений с Сереной. Сейчас Шейн мог относительно спокойно жить своей жизнью ― если не заморачиваться на то, что его могут сфотографировать в любой момент. Он вполне справлялся и с ушлыми папарацци, делающими снимки исподтишка, и с вниманием фанатов на улице. Более того, общение с фанатами ему даже нравилось, поскольку он легко находил общий язык практически со всеми.
Но то внимание, которое они привлекли к себе, проходя через терминал, оказалось по своим масштабам почти таким же, как после премьеры «Неосязаемого». Люди указывали на них пальцами и фотографировали, даже не пытаясь этого скрывать, и Шейн впервые почувствовал себя животным в зоопарке. И все это было понятно без слов: вдвоем с Лайлой они представляли гораздо больший интерес, чем каждый по отдельности, ― даже для тех, кто никогда не смотрел сериал. Вчера вечером они сами на это напросились.
Шейн взглянул на Лайлу, не
