уже начал меркнуть, к нашему ряду подошел знакомый, ненавистный мне силуэт.
- Георгий Александрович, не возражаете, если присоединюсь? Места-то свободные, - бархатный голос прокатился по моей коже ледяной волной.
- Конечно, Сергей Александрович, только рады! - Вяземский поднялся, и мужчина бесшумно занял место... прямо рядом со мной.
Пространство между нашими креслами вдруг стало измеряться не сантиметрами, а миллиметрами, и одновременно - стало невыносимо тесным. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он не смотрел на меня, он устроился с комфортом, поправив манжеты. Но его присутствие было осязаемым, как прикосновение раскаленного металла.
В зале погас свет. Со сцены полились первые аккорды. Струнный квартет заиграл что-то из Моцарта - легкое, воздушное, невесомое. Но для меня музыка превратилась в оглушительный гул, в который вплетались только два звука: ровное дыхание Вяземского слева и тихий, размеренный вздох Сергея Александровича справа.
Я сидела, вцепившись пальцами в бархат кресел, стараясь дышать ровно и не двигаться. Каждым нервом я чувствовала его. Он пахнет. Тем же парфюмом. Дорогим, холодным, с нотами кожи и сандала. За семь лет он не сменил аромат. И этот запах возвращал меня в его кабинет, в тот полумрак, где я была не Алисой Витальевной, а глупой девочкой, которой льстило внимание такого мужчины.
Я смотрела на сцену, но видела не музыкантов, а отражение в глянцевом борте ложи - его расслабленный профиль. Он слушал, откинувшись на спинку кресла, будто наслаждаясь не только музыкой, но и моим отчаянием.
Его рука лежала на подлокотнике. В полумраке я видела те самые пальцы, которые всего несколько минут назад сжимали мою руку. Мне снова стало душно. Платье снова стало тесным. Я попыталась сосредоточиться на музыке, но ноты путались, разбегались, не складываясь в мелодию. В ушах стоял тот самый приглушенный гул, предвещающий панику. Он пошевелился. Не глядя на меня, его рука с подлокотника бесшумно соскользнула и легла на сиденье между нами. Мизинец едва касался складки моего платья. Это было не случайность. Это был выверенный, наглый жест. Проверка границ. Напоминание.
Я замерла, превратившись в статую. Все мое существо кричало: «Отодвинься! Уйди!» Но я не могла пошевелиться. Прикосновение было легким, как паутина, но жгло, как раскаленная игла. Я чувствовала его кожу через шелк перчатки, и мне хотелось содрать с себя и перчатку, и кожу.
Георгий Александрович что-то тихо прошептал мне на ухо о чистоте строя скрипки. Я кивнула, не в силах издать ни звука. Сергей Александрович усмехнулся - тихо, про себя, будто уловил суть нашей беседы, которой не было.
Концерт длился вечность. Каждая музыкальная фраза, каждый поклон музыкантов растягивались в пытку. Я была зажата между двумя мужчинами: один был моим защитником, другой - моим кошмаром. И кошмар был ближе, дышал одним со мной воздухом, касался моего платья и смотрел на меня взглядом, полным старого, никуда не девшегося права.
Когда зазвучали финальные аплодисменты и свет зажегся, я выдохнула, почувствовав, как дрожат колени. Его рука так же бесшумно вернулась на подлокотник.
- Прекрасное исполнение, не правда ли, Алиса Витальевна? - обернулся он ко мне, и в его глазах играли те самые смешинки, что были семь лет назад. - Особенно адажио. Такая томная, чувственная музыка.
- Да, - выдавила я, вставая и чувствуя, как подкашиваются ноги. - Незабываемо.
После концерта народ вывалил в празднично украшенный холл, и по домам, естественно, никто не спешил. Мои «золотые пчёлы» продолжали свой роевой танец: общались, фотографировались, смеялись искусственными, выверенными смешками. Желания подделаться под них и улыбаться в ответ не было ни капли. А вот сбежать с этого позолоченного праздника жизни - было предостаточно.
Я, как тень, зачумленная и невидимая, заскользила по стеночке, стараясь не привлекать внимания. «Только бы добраться до гардероба. Только бы надеть пальто, выбежать на мороз и... исчезнуть. Как Золушка с бала. Только моя карета - такси, а хрустальная туфелька, скорее всего, затеряется в сугробе вместе с остатками моего достоинства».
- Алиса, постойте! Пойдёмте, я вас с сыном познакомлю, раз уж мы все тут сегодня собрались, - гладкий, как шёлковая петля, голос Сергея Александровича настиг меня у самого выхода из зала. Он показал куда-то в сторону, где кучковалась молодежь.
- Да-да, идёмте, - не оставляя мне выбора, Вяземский мягко, но настойчиво подтолкнул меня в сторону этой компании.
«Предатель. Не ведает, что творит. Или ведает? Нет, не может».
Мы направились туда, где стояла компания молодых людей. Мой взгляд упал на высокую знакомую кудрявую голову, и сердце ёкнуло, узнав Данилу. Он был в темном костюме, и сидел он на нем так же небрежно и естественно, как на спортивной форме.
- Знакомьтесь, - раздался рядом со мной голос Сергея Александровича, и время замедлилось, - Данила Воронцов - мой сын и студент нашего университета.
«Сын. Его сын. Воронцов. Конечно, Воронцов. Как я могла быть такой слепой, такой тупой?»
Земля не просто ушла из-под ног. Она разверзлась, и я проваливалась сквозь слои почвы, мрамора и новогоднего гламура прямиком в ад. Мозг отказывался складывать два и два: мой кошмар из прошлого и мой... мой что? Студент. Нахал. Тот, кто стал занимать слишком много мыслей. Они были одним целым. Одной фамилией.
И когда казалось, что дна больше нет и падать некуда, из-за спины Данилы, словно из-за кулис в хорошо поставленном спектакле, вынырнула она. Та самая. Голливудская красавица из торгового центра. В вечернем платье, с безупречной укладкой и улыбкой, от которой стало физически больно.
- А это, - продолжил Сергей Александрович, и в его голосе зазвучали торжествующие нотки, - Екатерина Михайловская. Невеста Данилы.
Данила смотрел на меня, и я видела, как в его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, промелькнуло что-то ошеломленное. Словно он увидел призрака. Его взгляд метнулся от моего лица к отцу, потом к Екатерине, и снова ко мне. В этой секундной паузе, пока он искал, что сказать, я прочитала всё.
Он не ожидал этого. Не ожидал, что его отец знаком со мной. И уж точно не ожидал, что это знакомство произойдет здесь и сейчас, под руку с его невестой. Его знаменитая улыбка застыла на полпути, став какой-то неуверенной, почти виноватой. Он понимает. Понимает, как это выглядит. Он пойман. И ему, этому самоуверенному баскетболисту, впервые за наше знакомство по-настоящему неловко. И в этой его растерянности, в этом мгновенном крушении его наглой маски, есть какая-то жалкая, унизительная правда. Он не хотел, чтобы я увидела его вот таким - пристёгнутым к отцовскому поезду и руке невесты. И теперь он не знает, куда деть глаза. И от этого мое собственное унижение становится только острее, потому
