Анри Труайя - Анн Предай

– Вы не учитесь?

– Учусь. Уже год, как я в декоративном искусстве.

– Рисуете?

– Как ногой.

Она улыбнулась:

– Вы не хотели бы попробовать себя в рекламе?

– Я подумаю. А вы – чем вы занимаетесь?

– Работаю в издательстве, отдел оформления.

– А в каком издательстве?

– «Гастель».

– Ого! А ваш отец?

– Он, если можно так выразиться, в отставке…

– Вот о чем я мечтаю! – воскликнул Лоран, взмахнув руками. И, посерьезнев, добавил: – Я думаю через несколько дней вернуться в гараж мыть машины… У меня там приятель работает.

На кухню, придерживая под мышкой книгу, вошел Пьер.

– А, ты здесь, Анн, – сказал он. – Я не слышал, как ты пришла.

И кивнул в знак приветствия Лорану. Юноша неспешно отодвинулся от стены. Пьер потянулся к вину, наполнил бокал и поинтересовался, «что с молодой женщиной, которую увезла „скорая помощь“». Узнав о случившемся, вздохнул и опустил голову.

– А знаете ли вы, что роддом, куда вы ездили сегодня утром, в старину был не чем иным, а старинным аббатством Порт-Руаяль, настоятельницей которого была Анжелика Арнольд?.. Во времена Революции в нем содержали под стражей Малерба, мадемуазель Сомбрей, Флориана…

Он умолк, небольшими глотками опорожнил стакан. Лоран, прихватив пару простыней, направился к выходу. Анн проводила его и долго наблюдала, как он поднимается по лестнице, шагая через две ступени, пока он совсем не исчез из виду, а затем поспешила к Мили.

Мать недовольно пробурчала:

– Поздно уже… Гд е вы все бродите? Хочу апельсинового сока…

Понурив голову, Анн закрыла входную дверь и, держась за перила, спустилась вниз. Беспокойство не отпускало, со вчерашнего дня маме пришлось делать на укол больше. Теперь уже по пять в день. Бóльшую часть времени мать, оглушенная морфием, пребывала в забытьи, раздражительность и неуравновешенность уступили место глубокому безразличию. Угасала ее индивидуальность, и вместе с ней дом и все, что ее окружало, затихало. Уходила из него горестная, беспокойная и требовательная женщина, а на ее месте обретался теперь послушный манекен, который переворачивали с боку на бок, мыли и даже делали ему уколы. Все строго по расписанию. Осознавала ли Мили, что дни ее сочтены? Если бы она могла однажды вечером уснуть, а на следующее утро не проснуться! Чудовищность промелькнувшей мысли привела Анн в замешательство, земля поплыла под ее ногами.

Однако, очевидное следует признавать. Реальность такова, что болезнь матери не оставляет ничего другого, кроме упования на спокойную смерть. Анн должна постоянно находиться у изголовья, или навещать, по крайней мере, несколько раз в день. Как долго продлится эта жалкая игра в выживание? Из привратницкой, мимо которой она проходила, высунулась консьержка и заголосила:

– Мадам Предай! Ваш жилец сегодня утром комнату освободил. Попросил меня передать вам вот это!

Анн взяла протянутые ключи, пакет и письмо, ногтями надорвала бумажный пакет: в дырочке показался белый материал. Простыни, догадалась она. Ключи и письмо Анн сунула в сумочку.

– Оставьте пакет у себя, – попросила она. – Я заберу на обратном пути. А его приятели – они тоже уехали?

– Шведы? – живо откликнулась привратница. – Вот уж восемь дней как упаковали чемоданы. Подумать только, бедная девочка…

Не дослушав ее до конца, Анн выскочила на улицу. Вереница неотложных дел в конторе закрутила ее с такой скоростью, что к ней не смогла пробиться ни одна посторонняя мысль. В одиннадцать ее пригласил мсье Куртуа – ему захотелось продемонстрировать собственные идеи о предстоящем выпуске полного собрания сочинений Оскара Уайльда, он желал устроить сенсацию. Анн все записала.

Позвонил Марк и предложил вместе пообедать. Она забежала домой, чтобы сделать все необходимое матери, а потом бежать в небольшой ресторанчик на Сен-Бенуа. Они сидели в полумраке, в плотном окружении двух десятков таких же парочек. Пахло жаренным на дровах мясом. Марку было весело, он рассказывал о своей работе, о планах… В этот раз Анн слушала его с интересом. Насколько он раздражал ее тогда, за ужином у нее дома, настолько же уютно ей было в его компании здесь, на нейтральной территории.

Внезапно он сменил тему:

– Не знаю, что происходит со мной, Анн. Ты неотступно присутствуешь где-то рядом. Сто раз в день мне хочется попросить у тебя совета, поделиться с тобой своими заботами. Из Канады все виделось иначе, казалось разбитым, поломанным… А здесь… Если бы ты могла понять…

– Я понимаю, Марк, – ответила она. – И мне с тобой хорошо, надежно. Вот только прошлое нельзя воскресить по команде.

Он грустно улыбнулся:

– Ты права… И все же, Анн…

– Расскажи мне еще о своей работе, – попросила она.

Она подумала, что именно такие мимолетные всполохи нежности и добавляли прелести их уединенным встречам. Ей было хорошо в этом тесном ресторанчике. Рядом сидел мужчина, друг и не более того, чья уважительная настойчивость льстила ее самолюбию.

К издательству он подвез ее на своей машине. На столе ее дожидалась увесистая посылка, и она вдруг вспомнила о письме Лорана, которое с утра носила в сумочке. Затянутая водоворотом срочных дел, она так и не удосужилась прочесть его. Анн достала и распечатала конверт. Лист был покрыт пляшущими строчками, справа они почему-то ныряли вниз. «Очень тронут тем, что вы сделали для моих друзей и для меня. Перед уходом мне хотелось рассчитаться за проживание, но не удалось, сделаю это позже. Если вы разрешите вернуться мне наверх, напишите. Мы не обо всем поговорили. Вы так умны и так отзывчивы, что я не перестаю думать о вас…» В углу был нацарапан адрес: бульвар Республики, Экс-ан-Прованс. Анн сложила листок и сунула его обратно в сумочку. В связи с чем этот отъезд? Зачем это письмо? И к чему этот адрес? Зазвонил телефон: мсье Куртуа удивлялся, чего это Анн до сих пор не явилась на совещание.

Вечером ей непременно захотелось узнать, хорошо ли Лоран прибрал оставленную комнату. Ей вдруг показалось очень важным убедиться в этом самой, на месте. Она поднялась на шестой этаж. Все оказалось в порядке. На железной кровати свернутый матрас, шкаф пуст, чисто выметенный пол. На стене прикреплен кнопками план метрополитена, в прошлый раз Анн его не заметила. Стекло слухового окна скрывалось за толстым слоем копоти и пыли, из-за тонкой стены слышались голоса. В комнате было холодно и сыро. Голая электрическая лампочка выливала на весь этот декор равнодушный белый свет. Анн стояла посреди комнаты, безвольно свесив руки, забыв о собственном существовании. Пустота завораживала ее.

Она в точностью припомнила брюки, в которых ходил Лоран, когда она увидела его в первый раз. Из грубого синего полотна, изрядно полинявшего, с заплатами на коленях.