О происхождении царапины и синяка Максим умолчал, и Аля не стала расспрашивать. Сказал только, что его подвез до Коктебеля какой-то вдребезину пьяный мотоциклист.
Он рассказывал все это безразличным, спокойным голосом и старался не смотреть на Алю. У нее сердце сжималось от жалости к нему – но что она могла поделать?
Она вздохнула с облегчением, когда в Джанкое им не удалось напроситься вдвоем в первый же поезд на Москву.
– Не возьму больше, некуда, хлопчик, ну куда ты лезешь! – сердито воскликнула пожилая проводница. – Слазь, говорю, а то сейчас и дивчинку твою высажу! Вот уже что народ какой пошел, все им вынь-положь, пять хвилиночек подождать не могут! Говорю ж, через час на Москву пойдет поезд, на него и просись.
– Ладно, Алька, – вздохнул Максим, заметив, что она уже собирается спрыгнуть с подножки. – Порознь легче будет ехать.
Неизвестно, что он имел в виду: что легче будет договориться с проводником или то, о чем думала и она…
Всю дорогу от Коктебеля до Феодосии, стоя на палубе маленького катера, Аля смотрела, как исчезают вдалеке огни поселка, и ей хотелось плакать. Это была для нее особенная земля, она чувствовала ее, как чувствовала теперь свою душу.
Она почему-то больше всего жалела, что не успела еще раз сходить на то странное место близ горы Сюрю-Кая – пустынное, прекрасное, покрытое сухой палевой травой, – про которое какой-то неведомый архитектор сказал, что оно похоже на Испанию.
Огни поселка исчезали вдалеке, исчезал маленький дом под тремя ливанскими кедрами. Аля чувствовала, что какая-то новая, неведомая жизнь открывается перед нею – и не боялась своего будущего, еще не зная, что оно ей готовит.
Москва встретила ее тягучим летним унынием.
Несколько чахлых деревьев, высаженных весной под окнами Алиного дома, совсем засохли без полива и хоть какого-нибудь к ним внимания. Вытоптанная детская площадка была пуста, никто не качался на облезлых качелях и не играл в песочнице с серым песком.
Не то чтобы Аля ожидала увидеть зеленый дворик, звенящий детскими голосами, – но эта запустелая тишина подействовала на нее гнетуще.
Дома никого не было, и тишина комнат была так же уныла. Позвонив папе на работу, Аля узнала, что он в отпуске. Маму к телефону позвали, и она сообщила, что отец отбыл на отдых в Турцию.
– Но я тоже не собираюсь чахнуть здесь все лето! – решительно, с нотками упрямой обиды в голосе, сказала Инна Геннадьевна. – Хорошо, что ты приехала, Алюня! Может, вместе поедем отдыхать? Я уже смотрела: в Болгарии можно очень недорого…
– Вечером поговорим, мам, ладно? – ответила Аля.
Все у них было по-прежнему, и ей стало тоскливо.
Но ее-то жизнь не могла идти по-прежнему, со своей-то жизнью должна она была что-то делать! Аля смутно представляла себе, что именно, и, как утопающий, склонна была схватиться за любую соломинку.
Именно такой ненадежной соломинкой было письмо, вложенное Глебом Семеновичем в небольшую связку книг. Хорошо еще, что он успел все это приготовить к ее поспешному отъезду. А она даже не успела посмотреть, куда надо отнести передачу: некогда было что-то рассматривать, перебираясь с поезда на поезд, кое-как пристраиваясь в битком набитые душные вагоны…
Аля развернула бумагу, в которую Глеб Семенович упаковал книги, достала заклеенный конверт, улыбнувшись его аккуратности. Конечно, письма полагалось передавать незапечатанными, но ей и самой всегда казалось странным, что кто-то должен будет облизывать ее конверт, и она тоже всегда запечатывала письма.
В следующую минуту Аля забыла и о конверте, и о клее, и обо всем. Она смотрела на адрес, написанный твердым, аккуратным, совсем не старческим почерком Глеба Семеновича, и чувствовала, как в глазах у нее темнеет.
«Глинищевский переулок, дом… квартира… Карталову Павлу Матвеевичу», – значилось на конверте.
Всю ночь она не могла уснуть. Ровно год назад, всего год назад!.. Такой же был июнь, так же плавился свежий асфальт возле тушинских новостроек, и все было такое же – только сама она была другою, и теперь не могла вспомнить, какой же была год назад.
Но ощущение жгучего, невыносимого стыда перед Карталовым она помнила очень хорошо; ей казалось, это не забудется и через сто лет. И его голос, когда он сказал: «Что ж, тогда не смею вас задерживать»…
Но сквозь эти воспоминания пробивались другие. О том восторге, который охватил ее, когда она показала, как входит Козлоногая, и увидела, как молодо блеснули глаза Карталова. О том, как он стоял рядом с нею на сцене, и говорил: «Встряхнем чувства!»…
Этого тоже было не забыть, и этого она забывать не хотела.
«Не пойду! – решила Аля под утро. – Ни за что не пойду – стыдно… Да и что он теперь сделает?»
Назавтра она проснулась рано, с таким ощущением свежести в голове и во всем теле, как будто бы не провела полубессонную ночь.
«Все-таки нельзя не пойти, – сама себя уговаривала Аля, допивая кофе и потом, уже идя через двор к автобусной остановке. – Нельзя не пойти, я же обещала книжки передать. В конце концов, необязательно о чем-то просить! Просто передам книжки, письмо – и уйду. Еще неизвестно, кстати, что там пишет Глеб Семенович…»
Но, таким образом себя уговаривая, она с особенным удовольствием отметила сегодня утром, глянув в зеркало, что выглядит прекрасно – задорно, весело и трепетно. Ее черные глаза блестели на загорелом лице, а выгоревшие до белизны волосы составляли чудесный контраст и с глазами, и с загаром.
Но главное было даже не это… Аля чувствовала в себе то волшебное, звенящее очарование, которое хотя бы раз в жизни чувствует в себе каждая женщина – и, почувствовав, сразу понимает, что сегодня ее день и сегодня ей все подвластно.
Она пыталась вспомнить, где это такой – Глинищевский переулок. Глеб Семенович сказал, что у метро «Пушкинская», но Аля хоть убей не могла припомнить поблизости ничего подобного – хотя, кажется, за год жизни на Немировича-Данченко все вокруг исходила.
«Спрошу кого-нибудь, – решила она, поднимаясь из метро у памятника Пушкину. – Господи, о чем я думаю!»
Конечно, думала она сейчас не о том, где находится переулок… Аля даже не ожидала, что воспоминания подступят к ее сердцу с такой силой, едва она окажется в этих местах.
В последнее время она старалась не вспоминать Илью – именно старалась, потому что не могла понять, как же относится к нему сейчас. В конце концов, он не сделал ей ничего плохого, это она понимала. Ну, с Нелькой, конечно… Но теперь, когда прошло время, Аля уже не чувствовала к нему из-за этого такого жгучего отвращения, и не это было той преградой, которая не позволяла ей просто набрать номер его телефона.
