class="title1">
Глава тридцать первая: Руслан
В левой папке, которая лежит на моем столе — работа. Там все отлично, отлажено и работает четко, как швейцарские часы. С поляками я все прогнул, подписал и вытащил на тот уровень, на который пару лет назад бы даже не замахивался. Но все, что у меня сидело в печенках последние недели — я выплеснул в работу. Взял себя за одной место и потащил из болота, прикинув, что женщины приходят и уходят, а сам для себя ты должен быть крепко стоящим на ногах монолитом.
Все, что можно вывести из-под удара на момент развода, оба моих юриста вытащили. Теперь мой бизнес и активы зашиты в такой сложный юридический панцирь из трастовых фондов и перекрестных займов, что даже если Надежда наймет армию адвокатов, она не откусит от моего пирога ни крошки. Бизнес в безопасности.
В правой папке лежит заявление о расторжении брака и договор о разделе имущества.
Я открываю ее, пробегаю глазами по ровным строчкам.
Квартира остается за ней. Тачка — тоже. Плюс единоразовая выплата на счет — сумма с шестью нулями, которой хватит, чтобы безбедно жить, путешествовать и скупать брендовые шмотки еще много лет. И по мелочи — разные дополнительные бонусы того, что она подключена к некоторым моим сервисам, которые предоставляют ей дополнительное ВИП-обслуживание.
Адвокат, когда составлял этот документ, смотрел на меня как на сумасшедшего. Один раз обмолвился, что вообще-то я могу оставить ее без копейки — даже особо не придется выкручиваться.
Знаю.
Я не благотворительный фонд и не слюнтяй. Но я и не конченый ублюдок.
Я собираюсь развестись с женщиной, которая месяц назад потеряла моего ребенка. И несмотря на все наши взаимные упреки, я не собираюсь добивать лежачего. А развод определенно выбьет из Нади еще какие-то опоры, надеюсь, не последние. Так что эти деньги, квартира и машина — это не жест доброй воли. Это моя откупная за чувство вины.
За то, что я не смог быть нормальным мужем.
Сегодня вечером я поеду домой и положу эти бумаги перед ней на стол. Знаю, что будут слезы и феерическая истерика, потом — шантаж, потом — попытка удержать меня сексом, потом очередная порция обещаний, что она все осознала и вот на этот раз у нас все точно будет с чистого листа. Поэтому заранее проговариваю в уме короткое и сухое: «Давай ладом, Надь, а то ей-богу — убьем же друг друга».
Точка между нами формально поставлена — мы уже давно спим в разных кроватях, я уже давно никак не реагирую на ее попытки что-то склеить. Я просто давал ей время прийти в себя.
Разглядываю сухие казенные строчки в графах заявление о разводе и пытаюсь представить, что дальше.
А хрен его знает.
Дом в Сосновом, который делала Сола, выставлен на срочную продажу. С таким дисконтом, что странно, почему до сих пор не купили. Надежда не в курсе, что я его продаю — она вообще ни разу туда не ездила с тех пор, как закончилась отделка. Я приехал на следующий день после нашего с Солой прощального разговора в ресторане, походил, посмотрел. Там все было охуенно — как для меня. Я заметил каждую деталь — плотные жалюзи, оттенки под меня, большой диван в гостиной, чтобы даже я поместился. Черт меня дернул заглянуть в детскую. Стоял там на пороге, смотрел как красиво и мягко солнце рисует узор на пушистом ковре, посмотрел на кроватку — и представил, что моя девочка стоит тут с ребенком на руках. Качает его, что-то шепчет. Желание расшибить башку об стену стало настолько невыносимым, что я, блядь, чуть не ломанулся к ней, забив на все.
Хуй его знает, как сдержался.
Схватил сигарету, набрал секретаршу и сказал к ебаной матери продавать эти хоромы, чтобы максимально быстро.
А потом узнал, что в нашем с Солой чате вдруг тоже стало пусто — она удалила всю переписку. Все фото, все голосовые сообщения, которые я переслушивал, когда накрывало, наши короткие текстовые друг другу. Теперь на этом выжженном поле висит только системное сообщение.
Я умею резать по живому, могу увольнять людей пачками и банкротить конкурентов без тени сомнений.
Но я, блядь, до сих пор не могу нажать кнопку «Удалить чат».
Я просто смотрю на этот пустой экран и… в очередной раз сворачиваю экран, оставив то, что уже давно умерло.
— Руслан Викторович, приехал Семенихин, — заглядывает в кабинет секретарша.
— Пусть заходит, и ни с кем меня не соединяй следующие десять минут.
— Но Сергей Александрович… — заикается она, но я мотаю головой. Серёга — это мой геморрой номер два, и как только я разберусь с разводом — «вылечу» и его. Но точно не сегодня — выслушивать его очередной трындеж о счастливой жизни даже моей закаленной дыхалки не хватит.
— А для Сергея Александровича я умер на ближайших пару недель, если только это не какой-то аврал, — предупреждаю на всякий случай жестко и бескомпромиссно.
Через минуту в кабинет заходит Семенихин — водитель Надежды. Здоровый основательный мужик со взглядом бывшего опера. Я планировал, что он будет возить ее до самых родов и даже собирался оставить на потом, и оплачивать его услуги даже после нашего с Надеждой развода. Нареканий к его работе у меня нет, даже жаль, что придется прощаться — не люблю терять действительно хороших спецов, но, объективно, его услуги мне больше не нужны ни при каком раскладе.
— Добрый вечер, Руслан Викторович, — Семенихин останавливается у стола, сдержанно кивая. — Вызывали?
— Садись, Игорь, — указываю на кресло напротив.
Достаю из ящика стола плотный белый конверт. Кладу его на столешницу и пододвигаю к нему.
— Здесь твой расчет, Игорь. За отработанный месяц, плюс компенсация за досрочное расторжение контракта. Я обещал тебе работу минимум на полгода, но обстоятельства изменились. Твои услуги в качестве личного водителя Надежды Валерьевны больше не требуются. Машину отгонишь на подземный паркинг офиса, ключи оставишь на охране.
Семенихин взвешивает конверт в руке — я не скуплюсь, когда расстаюсь с толковыми людьми.
— Понял. Спасибо, Руслан Викторович.
Поднимается с кресла.
Делает шаг к двери, но вдруг останавливается и гипнотизирует взглядом тяжелую ручку.
— Вопросы? — Я слегка прищуриваюсь.
Поворачивается. Замечаю, что лицо натянутое, челюсти сжаты — полицейская привычка не лезть в дела начальства воюет в нем с какими-то внутренними понятиями?
— Руслан Викторович, — говорит басовито, возвращаясь к столу. Но не садится. — Вы мужик правильный. Относились ко мне всегда по-человечески, конверт вот дали
