пальцы в ее волосах. — Титул матери дается не только по праву рождения, — усмехаюсь я, внутри меня бушует буря, — его нужно заслужить. Что ты сделала, чтобы я назвала тебя матерью? Продала меня? Убила меня?
Она хнычет, ее руки бешено двигаются по бокам, пытаясь ухватиться за меня.
Сменив тактику, я тащу ее к одной из кабинок, все еще держа ее за волосы. Ее лицо слегка кровоточит, но это только начало.
Заталкивая ее голову глубоко в унитаз, я наслаждаюсь звуками удушья, поднимая ее только для того, чтобы увидеть испуганное выражение на ее лице.
— Спасибо, что разъяснила то, что я всегда хотела знать, — добавляю я, пиная ее по ребрам, когда она начинает двигаться. — Но этого все равно недостаточно. Как ты думаешь, что чувствует ребенок, когда люди, которые должны были любить его больше всех, в итоге ненавидят его больше всех? Ты хоть раз подумала обо мне? Нет, я вижу по твоему лицу, что нет. Вы просто презирали меня настолько, что сразу же подписались под моей смертью. Ради чего? Ради денег? Славы? Чтобы Киара была в центре внимания?
Я погружаю ее в воду до тех пор, пока на поверхности не появляются пузырьки, и ее всплески говорят мне, что она уже задыхается.
Схватив ее за шиворот, я прижимаю ее к стене, изучая ее.
— Ты… ты чудовище, — кричит она на меня, в ее взгляде чистый ужас.
— Ну же, не будь лицемеркой! — я закатываю глаза. — Ты не можешь создать монстра, а потом жаловаться, когда его выпускают на свободу.
Достав из сумки маленький нож, я провожу им по ее лицу.
— Ты хоть знаешь, что твоя дорогая дочь сделала со мной? — спрашиваю я, и она с трудом сглатывает. — Она изуродовала меня. Ты можешь себе представить, каково это, когда плоть с твоего лица свисает вокруг, а боль настолько ошеломляющая, что ты едва можешь двигаться?
Мои слова приводят ее в чувство, и она снова начинает бороться. Одной рукой я обхватываю ее горло, другой крепко держу нож и аккуратно прорезаю контур по всему лицу. Она вскрикивает от боли, ее ноги подгибаются подо мной.
Оказывая большее давление, я продолжаю резать по коже, срывая лоскуты плоти и отделяя их от мышц. Выражение ее лица застыло на вечном крике, рот зажат в форме буквы «о».
Должно быть, она потеряла сознание от боли.
Почувствовав рукой слабый пульс, я возвращаюсь к разрезанию плоти, пока вся кожа не отделяется от лица.
Изуродованная вот так, она выглядит почти человеком. Я даже не испытываю отвращения, когда вижу красноту ее мышц и плоти, кровь, медленно стекающую по ее лицу.
Уродство внутри — теперь уродство снаружи.
Взяв хрупкую плоть, я вкладываю ее в ее правую руку. Затем я обхватываю лезвие другой рукой, медленно поднося его к ее горлу. Сжав ее пальцы на ноже, я вонзаю острие в ее кожу. Струйки крови начинают медленно вытекать из раны.
Я делаю шаг назад, желая избежать струек крови, когда давление на рану ослабнет.
— Еще один убит, — бормочу я про себя, наслаждаясь своей местью.
Глава 25
Энцо
Сложив руки на груди, я смотрю, как Кристину несут на носилках и выносят из туалета.
Сколько еще людей должно умереть под моей крышей?
Я видел ее до того, как уборщики добрались до места происшествия, и, несмотря на всю жуть этой сцены, я не мог вызвать жалости к ней.
Аллегра, Аллегра, что мне с тобой делать?
У меня уже давно росли подозрения, и как только я застал ее с Лукой, с таким беззаботным выражением лица — совсем не похожим на Киару — я понял, что что-то не так. Я пытался надавить на нее, чтобы узнать, как далеко она зайдет в своей уловке, но она держала голову высоко и почти не колебалась в своем поведении.
Мои подозрения подтвердились позже в больнице, когда я увидел, как ее сердце отреагировало на мои заявления. Хотя все, что я сказал, было правдой, я также тщательно подбирал слова, чтобы вызвать у нее ответную реакцию.
Через несколько дней я отвел Лию в сторону и сумел выудить из нее правду. Аллегра была в сознании и здорова, но также жаждала мести. И я был одной из ее целей. Она также сообщила мне о своих планах относительно бала, и я согласился с ее действиями.
Если она хочет мести, то она ее получит. Я сказал, что сделаю для нее все, что угодно, и если это то, чего она желает больше всего, то она это получит.
Сказать, что у меня разбито сердце, значит преуменьшить. Держа ее на руках и видя презрение в ее глазах, то, как она говорит о своем муже-бабнике, я сомневался во всем, что делал до этого момента.
Правильное ли решение я принял?
Но когда она заговорила о сексе с другим мужчиной, я просто сорвался. Я хотел оставить на ней свой след так, чтобы она никогда не позволила другому прикоснуться к себе.
Черт возьми!
Я облажался, потому что не мог держать руки подальше от нее. Пять лет я ни разу не испытывал такого желания, но одна минута с моими руками на ее коже, моим членом у нее во рту, и я взорвался — животная первобытность и обожание наполнило меня потребностью сделать ее своей снова.
Возможно, я бы остановился и на этом, поскольку я не планировал трахать ее. Но эта маленькая тигрица должна была знать, что она никогда не отступит без боя - тем более, что она считает, что я предал ее.
В тот момент, когда она укусила мой член... Боже, даже сейчас боль заставляет меня содрогаться. Как будто я потерял его. В один момент я был уравновешен, а в другой — хотел трахнуть ее до крови.
Черт возьми!
Я потерял свой чертов разум и зашел слишком далеко. И теперь она, наверное, ненавидит меня еще больше.
Мои кулаки сжимаются от разочарования, когда я понимаю, как сильно я все испортил.
Я столько раз репетировал, что скажу ей, когда она проснется, — от искренних извинений до признаний в вечной любви. Все они предполагали, что я встану перед ней на колени и попрошу прощения, и что же я сделал? Я заставил ее встать на колени передо мной.
Я чертов идиот.
Думаю, можно с уверенностью
