столь отдаленные. Пока я поступаю с тобой невероятно, блядь, мягко, Надя. Я оставляю тебе крышу над головой. Но если ты не заткнешься и не исчезнешь из моей жизни добровольно, будет намного хуже.
— Какая же ты тварь, Манасыпов… — медленно стравливает ненависть сквозь зубы. — Просто конченая мразина!
— Ну вот видишь, как замечательно, что ты наконец от меня избавишься.
Несколько минут она еще испытывает мое терпение пристальным взглядом — а потом ставит нервную подпись, швыряя заявление мне в лицо с королевским апломбом.
Ну ничего, я не гордый — складываю его пополам и убираю во внутренний карман
Все. Конец связи.
Забираю из прихожей чемоданы и сумку, не оборачиваюсь, чтобы посмотреть в последний раз. Тупо не интересно, не дергает, не болит.
Только когда забрасываю все это в багажник «Гелика» и сажусь за руль, руки, наконец-то, перестают нервно подрагивать от напряжения.
Пока выруливаю с парковки, куда больше никогда не вернусь, в голове носится дурная мысль — у меня четвертый (вернее, после сделки с поляками, уже третий) по величине агрохолдинг в стране, а мне тупо некуда ехать ночевать. Нужно признать, что даже мой острый мозг слегка перегрелся.
Дом еще не купили, хотя пара желающих уже была, но все равно, даже с большой скидкой, это слишком дорогая недвижимость. А я даже ради того, чтобы поскорее от него избавиться, не готов отдавать его за бесценок. Но и ночевать туда я тоже не поеду — не могу.
По той же причине не поеду и в квартиру — после нашего с Солой расставания я был там всего раз: переговорил с сотрудницей клининга, попросил убрать и помыть холодильник и закрыл услугу.
— Мам? — набираю ее, надеясь, что голос не звучит так глухо, как мне кажется со стороны. — Пустишь переночевать? Нет, все хорошо, просто… Оладушек хочется, с яблоками.
И сразу вдавливаю педаль с пол, запрещая себе дальше варить в голове эту кашу.
Теперь остался последний незаконченный вопрос.
Сергей.
Глава тридцать вторая: Руслан
Бланк с гербовой печатью — плотный, красивый — с трудом подается, когда делаю из него самолетик и запускаю по кабинету.
Пока летит — красиво, сука, плавно, не уходя в крутое пике сразу после взлета — откидываюсь на спинку кресла, закладываю руки за голову и с облегчением вытягиваю ноги. Есть что-то умиротворяюще в том, как легко кружится в воздухе эта бумажка, на которой канцелярским языком зафиксировано, что я больше никому нихуя ни должен. Шесть лет моей жизни, миллионы потраченных нервных клеток, один нерожденный ребенок и хрен знает сколько лжи — все это уместилось в несколько абзацев текста на бланке государственного образца.
В ЗАГС Надежда явилась как будто вышла на тропу войну — боевая раскраска, красная помада, шпильки размером со сваи, которые она так же агрессивно вколачивала в гранитный пол. Но в целом все равно была похожа на осу без жала. Разумеется, в сопровождении матери, но теща сидела тише воды ниже травы, и в отличие от дочери, не отсвечивала.
Надежда молча расписалась в журнале, свой экземпляр свидетельства демонстративно даже не взяла и ускакала первой. Правда, недалеко — наткнулся на нее на крыльце, с айкосом и бутылкой шампанского. Начала задвигать мне про то, что у всех пар есть традиция — праздновать развод прощальным сексом. Даже сказала, что знает хороший номер-люкс в гостинице и мы можем провести там хоть всю ночь.
Наверное, думала, что в этот момент выглядит как роковуха, которой все ни по чем.
Хотя на мой взгляд, выглядела моя теперь уже бывшая жена, токсично и жалко. Поэтому я просто отстегнул ей налички, сказал, что лучше поебусь в бетономешалкой, чем еще раз — с ней, и предложил снять тот люкс для гулянки с подружками.
Сел в машину и уехал.
Зачистка периметра идет по плану — на дом есть пара покупателей, но они торгуются, так что он пока висит на продаже, хотя риелтор говорит, что вопрос решится в течение нескольких недель. Я пока живу в съемной квартире в пяти минутах езды от офиса — как оказалось, если вычеркнуть из жизни жену, то ничего ровным счетом не изменится. Порядок наводит клининг, ем я в ресторане, иногда перекусываю чем-то из маленькой шаурмичной на цокольном этаже, по соседству с которой есть неплохая брутальная качалка, где регулярно убиваю в хлам те силы, которые не убил за день.
Я избавляюсь от активов, которые тянут меня в прошлое.
И сегодня вычеркну последний, самый раздражающий элемент системы.
В «Праге» мы с Морозовым договорились встретиться к четырнадцать тридцать. Я приезжаю на пять минут раньше, заказываю кофе и жду. Долго, блядь, жду.
Сергей появляется когда часы на моем запястье показывают пятнадцать минут четвертого.
Я смотрю на него, сложив руки на столе, и ноздри инстинктивно расширяются, улавливая запах слабости.
Мой «партнер». Мой «друг». Муж женщины, которая стерла меня в порошок и вернулась в свою теплую, уютную ложь — к нему.
Сергей выглядит паршиво.
Если еще месяц назад, в том гребаном ресторане, сиял, как начищенный пятак, распространяя флюиды успешного самца, то сейчас напротив меня сидит чувак, которому впору носит значок с надписью: «Хочешь узнать, что такое проблемы? Спроси об этом меня!»
Воротник рубашки, которая ему как будто на пару размеров больше, не первой свежести, туфли тоже так себе — в пыли, и это у человека, который не расстается с салфеткой. Под глазами темные, болезненные тени, на подбородке солидная щетина, хотя раньше брился начисто. А еще, от него несет перегаром, который Морозов безуспешно пытается замаскировать резким парфюмом.
Последний месяц он откровенно забивает на дела холдинга. Срывает сроки, пропустил пару важных встреч, и самое главное — чуть феерически не проебал сделку с итальянской техникой, которую сам же мне и впаривал. Хорошо, что я вовремя вмешался и вернул процесс в рабочее русло — комбайны и правда отличные, и к следующей посевной я буду с таким автопарком, что нагну поляков задорно и со свистом.
Но во всем этом есть один несомненно жирный плюс — теперь у меня есть железобетонный предлог, почему я собираюсь сделать то, что собираюсь.
Что происходит с Морозовым — мне, строго говоря, плевать. Бухает он, играет в казино или у него экзистенциальный кризис — все равно. Я не психотерапевт.
О Соле Сергей тоже не произносит ни слова.
И я не спрашиваю.
Для меня эта дверь заколочена гвоздями, даже если оттуда до сих
