Тихони - Пенелопа Дуглас

Не говоря уже о том, чтобы оставить человека в какой–то одинокой могиле без всяких объяснений для тех, кто его любил?

Он поправил мой мокрый воротник, и я оттолкнул его руки.

– Если ты расскажешь Карутерсам – или кому–то еще, – предупредил он, взглянув на уносимое тело, – что ж, я способен и на большее. Просто чтобы ты знал.

***

Столько раз я почти нарушал молчание. Моя мама знала, что что–то не так, и все остальные тоже. Они думали, что дело в девушке. Может, мне изменили или я кого–то обрюхатил. Джекс однажды даже спросил меня, не играю ли я в азартные игры. Я рассмеялся. Если бы.

Я говорил себе, что боюсь за семью, и того, что он может им сделать. Что в наши дни даже обвинения принимают за правду. Пятно слуха могло разрушить карьеру Мэдока.

Я волновался об их безопасности и о связи Куинн со мной. Что, если бы я был с ней, учил ее водить или забирал из школы, и мы столкнулись бы с Дрю? Я могу только представить, что бы он попытался с ней сделать, если бы заполучил Мэдока или ее отца под свой контроль.

Но правда была в том, что мне было просто стыдно. Противно от себя за то, что был глуп. За то, что был эгоистичным и жадным до чего–то своего, когда у меня уже было так много. Даже если я чувствовал, что не хочу пятнать будущее Мэдока трупом, который помог закопать, я должен был остаться и защищать их. Я должен был найти способ все исправить, даже если бы это заняло годы. Даже если бы меня тошнило от этого каждый день.

Я сбежал, чтобы спрятаться. Чтобы притворяться, что Шелбурн–Фоллз и Уэстона не существует.

Лопата ударяется обо что–то твердое, ее наконечник скрежещет по жесткому камню. Но я знаю, что это не камень. Меня охватывает тошнота, ощущение сырого, пористого материала передается через черенок в руку.

Я сжимаю челюсть и закрываю глаза. О, Господи.

Я сжимаю лопату; дни, годы и снежные бури, бушевавшие здесь, проносятся в голове, пока он исчезал под землей.

Закусив внутреннюю сторону щеки, я откидываю лопату назад, срезая почву и откапывая его кости.

Я знаю, что должен оставить все полиции, но если Хьюго доберется до Дэвида Миллера, его тело может исчезнуть навсегда. Или просто до тех пор, пока Дрю не решит, что сейчас самое подходящее время – может быть, через два года или через десять лет – использовать это против нас с Мэдоком.

Я могу попасть в тюрьму, и сейчас меня это не пугает, потому что я больше не могу с этим жить. Главное, чтобы я забрал с собой Дрю Ривза и увел его подальше от всех, кого я люблю, как и должен была сделать с самого начала.

Влажная почва легко поддается, и я осторожно разгребаю землю рукой в перчатке. Сжимая в пальцах один предмет за другим, я складываю их в открытый холщовый мешок, и слезы сами собой текут по моему лицу. Фрагменты одежды болтаются, и меня трясет от желания вырвать. Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь, когда нащупываю череп.

– Прости, – снова бормочу я, укладывая его в сумку. Прости, что ты так закончил. Прости, что я бросил вызов Дрю. Прости, что не предвидел этого. Прости, что помог спрятать тебя здесь.

И прости, что молчал слишком долго.

Фэрроу возвращается к железнодорожному туннелю в мгновение ока, и я заворачиваю кости в сумку, позволяя ему положить ее в кузов его грузовика, а сам забираю у него другой маленький конверт.

– Ты уверен, что у него не было семьи?

Фэрроу забирает у меня лопату.

– Да, я перепроверил. А его девушка уехала из города много лет назад со своим мужем.

– Скажи им, чтобы готовили могилу и надгробие. – Я начинаю уходить. – Но пока не хороните его.

Полиция захочет увидеть останки.

Доставая ключи, я иду к машине и открываю дверь. Останавливаюсь и снова поворачиваюсь к Фэрроу.

– Я знаю, ты хочешь Грин–стрит, – объясняю я, – но я не могу тебе ее отдать.

Мне просто нужно прояснить это.

Он просто захлопывает задний борт, пожимая плечами.

– Тогда не отдавай. Я сам ее возьму.

Боже, надеюсь, у меня никогда не будет детей. Или, по крайней мере, сыновей. Он такой чертовски раздражающий.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, не ожидая ответа. – Тебе это не нужно.

У него любящая, успешная семья со связями. Если он решит дать им о себе знать. Теперь я знаю, насколько это ценно и как глупо этим рисковать. Люди, у которых на самом деле нет выбора, завидовали бы ему.

Я начинаю садиться в машину, когда слышу его голос за спиной.

– Моя мама была мимолетной интрижкой Киарана двадцать лет назад, – окликает он. – Она боялась, что он заберет меня – или нас обоих, если узнает обо мне, – и не знала, как притворяться кем–то другим.

Я оглядываюсь на него.

– Она не хотела быть богатой или жить где–то еще, – продолжает он. – Она не хотела, чтобы меня соблазнили его деньги и частные школы, поэтому оставила меня себе. – Он замолкает. – Я тоже искал семью. Как и ты.

Значит, мы оба потеряли отцов, в каком–то смысле. Я сделал то же, что и он. У меня было все, но меня тянуло к тому, что мне было не нужно. А он получил то, что никогда не захочет потерять.

– Грин–стрит все еще такая же, какой ты пытался ее сделать, – указывает он. – Хотя бы отчасти.

Он нашел там семью.

У него есть люди, о которых он там заботится, а может, и весь город, но я почти благодарен услышать, что все было не зря. Что там есть что–то хорошее.

Мы оставляем неглубокую могилу открытой, обнаженной, для полиции, когда придет время. Возвращаясь в город на своих машинах, я еду дальше к пекарне Куинн, глядя, как Фэрроу пролетает мимо, направляясь в Уэстон.

Держа глаза открытыми, я высматриваю Хьюго. Ривза. Кровь закипает, волосы на руках встают дыбом. Если Хьюго сдержит слово, он придет сегодня вечером.

Паркуясь у обочины, я вижу ее внутри, через окно в двери на