Глава 46
Когда Озан приехал в следующий раз, он велел шоферу не выключать мотор.
– Послушай меня. – Пронзительные, черные глаза сверкнули из дверей на Сабу. – Я думал о нашем предыдущем разговоре и хочу сделать тебе предложение, которое покажется тебе жестоким. Но я человек бизнеса, я должен подготовить шоу и хочу, чтобы ты в нем участвовала. Если ты согласишься, я помогу тебе его найти, а если он погиб, – на этот раз Озан говорил без обиняков, – ты узнаешь об этом. – И он снова сверкнул глазами.
Было восемь утра. Она не успела одеться и стояла перед ним в ночной рубашке. Это ужасно ее злило, она непроизвольно прикрывала грудь, хотя в эти минуты ей хотелось совершить в ответ нечто яростное, например заорать или изо всех сил ударить его по лицу. Его циничное предложение собрало в себе все, что она уже стала ненавидеть в шоу-бизнесе, – его дешевые, оловянные ценности, эгоизм, стремление продержаться любой ценой, как бы это ни вредило другим людям.
– Это бессовестный шантаж, – заявила она.
– Да, – согласился Озан, украдкой разглядывая ее. – Завтра я вернусь, и ты скажешь мне свой ответ. У тебя есть сутки на размышление.
– Не трудитесь и не приезжайте, – в бешенстве закричала она. – Глупый человек, его уже искали. Он погиб, а я улетаю домой. Мне прислали билет еще на прошлой неделе.
Хлопнула дверь. Он ушел, а она накинула на себя дождевик и, рыдая от ярости, побрела к Нилу. Автомобили, извозчики, ослики с тележками спешили мимо нее, обдавая ее чулки грязными брызгами. Переходя через улицы, уворачиваясь от машин, не обращая внимания на свист из проезжавшего мимо армейского грузовика, она думала лишь об одном: Озан такой же циничный и противный, как все остальные. Его предложение было грязным и низким: она должна была петь, чтобы Озан выяснил, жив Доминик или нет.
Каменные львы на мосту Хедива Исмаила Паши были мокрые от дождя и, казалось, слабо светились; рыбаки, накрывшись кусками брезента или старыми газетами, удили рыбу, положив на перила свои удочки. Под мостом неслись грязно-серые воды Нила. В них мерцали огни барж, тусклые, словно рыбьи глаза. «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали» – когда-то пела она вместе с Карадоком эти строки, положенные на музыку Уильямом Уолтоном. Ее учитель с какой-то печальной радостью сказал ей, чтобы она прониклась этими словами, прочувствовала их в миллионной степени и затем вернула назад. Глядя на могучую древнюю реку, Саба вспоминала свои первые дни после приезда в Каир. Как они хохотали с Арлеттой по любому поводу, как ехали на такси в «Мена-Хаус» в ту ночь Голубой луны. Как по дороге домой пели озорные песни. Вспоминала их беззаботные завтраки во дворике «Минервы», свои первые темные очки, потерянные невесть где (новые она так и не купила), первые концерты. Несмотря на трудности, это был самый насыщенный период в ее жизни. Теперь она не видела ничего, кроме печали на лицах изможденных стариков, торговавших безделушками возле своих жаровен. Молоденькие солдаты бродили с унылыми физиономиями по мокрым базарам в поисках дешевых сувениров для дома. «И плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы». Слова псалма бессвязно всплывали в памяти.
«Я хочу умереть». – Мысль эта сделалась настолько привычной, что уже не пугала.
Она шла через мост без какой-либо цели, когда услыхала за спиной торопливые шаги.
– Саба, стой! – закричала Арлетта. Мокрые волосы липли к ее лицу. – Ты куда направилась?
– Все в порядке – честно тебе говорю. Оставь меня, все нормально.
Она немного сочувствовала Арлетте – ведь горе и страдание быстро надоедают окружающим.
– Ерунда, – заявила Арлетта, взглянув на ее лицо. – Сейчас мы сядем в такси и поедем домой.
На улицу Антихана они вернулись, промокшие до нитки. Арлетта быстро приготовила кофе «Кэмп» – развела порошок кипятком. Они закутали в тюрбан мокрые волосы и уселись в халатах перед маленьким электрокамином.
– Саба. – Арлетта взяла ее за руку. – Знаешь, дорогая, так не годится. Ты до смерти меня напугала. Давай, выкладывай, что у тебя на душе.
Сначала Саба пыталась уклониться от разговора и что-то бормотала о плохом настроении и о том, что соскучилась по дому.
– Это все?
– Нет. – Она опустила голову и крутила в пальцах чашку. – Я решила, что больше не буду петь.
– Ой, перестань! Ты сама знаешь, что это несерьезно.
– Нет, серьезно.
– Что-что? – Арлетта с ужасом смотрела на нее.
– Я много думала. Мое пение не стоит того.
– Чего того?
– Ну, понимаешь, тех редких моментов восторга. – Саба закрыла глаза. – Мое пение причинило столько боли близким мне людям.
– Саба, предупреждаю, что я перестала тебя понимать. – Глаза Арлетты сощурились и напоминали злые щелочки.
– Ну, я уже решила, что лечу домой и там буду заниматься чем-то другим, не знаю – стану учительницей, или библиотекаршей, или секретаршей. Лишь бы не чувствовать себя виноватой или глупой. Да тут еще предложение, которое мне сделал мистер Озан…
Она стала объяснять, хотя в глазах Арлетты сверкал лед и она нервно теребила прядь волос.
– Понимаешь, он не оставил мне выбора, – возмущалась Саба. – Он требует, чтобы я согласилась спеть на одном концерте в Александрии и на одном в Каире. Ты не представляешь, с каким ужасом я думаю об этом.
– Для тебя это не будет слишком трудно. Главное – начать. – Глаза Арлетты снова смотрели открыто и дружески; она опять уговаривала. – Между прочим, мы могли бы спеть с тобой дуэтом. И вообще, Озан всех знает в Каире и Алексе, – напомнила она. – Если уж кто-то и может найти Дома, то это он.
– Да, ты права, – согласилась Саба, подумав про себя, что ей надоело смотреть на людское бахвальство.
– А если ты все-таки согласишься, – оживилась Арлетта, – то у меня к тебе будет несколько предложений. Только не обижайся. Чтобы мы снова нашли мадам Элоизу, чтобы ты снова начала есть и вылезла из проклятой ночной рубашки, а еще чтобы мы немедленно отправились к парикмахеру, потому что никому не нужна девушка с неопрятными волосами.
Впервые с утра Саба улыбнулась.
– Ты настоящая зануда, – сказала она. – И я очень тебя люблю.
– Ну вот, сейчас опять намокнем – уже от слез.
– Не беспокойся, я больше не буду рыдать.
Они проговорили возле маленького камина еще час. Арлетта, которой предстояло вечером выступать в уличном кинотеатре, накручивала волосы на бигуди.
– Саб, – сказала она, ловко фиксируя бигуди резинкой, – раз мы живем с тобой вот так, нос к носу, я должна признаться тебе кое в чем. Ты только не сердись на меня, пожалуйста.
Саба удивленно посмотрела на подругу.
