в моей тюрьме я почувствовала запах цветов. Он открыл окно, и внутрь залетела муха. Мы с остальными обожали тепло и проблески солнца. Его подолгу не было, но иногда снаружи играла музыка, а иногда он вообще не возвращался домой, но мы слушали мир, даже когда его маленькая сестра заходила и раскладывала новые футболки на его кровати. Она уходила. Мы оставались. Муха оставалась.
Жуж–жуж–жуж.
Это шкафчики в его комнате. Холодные, стальные, твёрдые. Вентиляция. То, что внутри шкафчиков, рассказывает историю.
Он заполнил мою клетку новыми маленькими секретами, запер дверь и начал складывать ещё больше нас, кого хотел спрятать, в клетку рядом. Я слышала крики – рвань и слёзы – и он ругался, злился. Дверца клетки захлопывалась, он бил по нашему ящику, рычал, а потом вылетал из комнаты. Где тот, кто похож на него? Тот, с кем он дрался? Я так давно его не видела.
По телевизору шли футбольные матчи. Друзья смеялись и разговаривали с ним в его комнате. Они вопили и хлопали, в воздухе витал аппетитный запах, напоминающий мне тот, что когда–то был на одной из моих частей. Пицца. Он всё ещё не смеётся, но ему нравится футбол.
Хлоп, хлоп, хлоп.
Сейчас холодно. Так темно. Я чувствую запах снега. Он заходит поздно, налетает на мою клетку, и мне страшно. Он ранен? Он сделает мне больно? Он тяжело дышит, слегка скулит. Бьёт по моей клетке. В вентиляции видны кусочки его лица, и он выглядит так, будто ему больно. Он теперь такой большой. Взрослый. Я всё пропустила. Почему он такой грустный? Я могу помочь. Я здесь. Я не вижу крови. Он пьёт из бутылки, будто его мучает жажда.
Грл, грл, грл.
Я сжимаю челюсть, пытаясь сдержать слёзы, пока читаю.
Снова весна. У него новые друзья. Много друзей. Он кажется счастливым, и я чувствую запах и слушаю, потому что они пахнут красиво и звучат мягко, и он тоже трогает их. Лижет, кусает, хватает и гнёт. Они не много говорят. Они играют на его кровати, спинка мерно стучит о стену.
Стук, стук, стук.
Лето продолжается. Всё то же самое, всё время. Иногда наши дверцы открываются, и некоторые из нас исчезают и не возвращаются. Куда он нас уносит? Некоторые из нас остаются. Я теряю его из виду, но слышу, как он пьёт и падает на кровать, и время от времени слышу стук о стену.
Глоток, глоток, грохот.
Стук, глоток, грохот.
Глоток, стук, стук.
Глоток, стук, грохот.
Он меня больше не любит. Я хочу быть любимой. Я хочу уйти. Путешествовать. Быть в рюкзаках в поезде. На полке в книжном на тротуаре. На пледе для пикника в Центральном парке. Почему он меня не отпускает? Я не могу выносить, как он забывает, как близок к счастью, если бы просто открыл мою дверь.
А потом...
Он открывает.
Я понимаю: это книга. Он хранит книги в этих шкафчиках.
Ночь, дом тих, клетка распахивается. Он сгребает нас всех в сумку, затягивает её и несёт вниз, на улицу. Я чувствую запах свежескошенной травы, слышу фейерверки вдалеке и ощущаю вздохи других в сумке рядом со мной. Они счастливы, что о них вспомнили.
Куда он нас несёт?
Когда сумка снова открывается, он запускает руку и вытаскивает стопки, запихивая нас на полки.
Полки! Мы увидим проходящих мимо людей. Они будут смотреть на нас, и даже если никогда больше не коснутся, я мечтаю быть частью мира. Быть видимой. Замеченной.
Одну из нас рвут, страницы разлетаются по траве. Мы всё ещё на улице. Что это за полка?
Он помещает нас внутрь, закрывает дверцу, и я вижу его сквозь стекло. Мне не нравится, как он на нас смотрит. Будто ему больно. Почему?
Если он меня любит, зачем прятал? Почему ему было стыдно? Это прощание?
Он исчезает, и через мгновение кто–то другой подходит и выбирает книгу. Забирает её и оставляет другую на её месте, и я понимаю – это место для обмена историями.
Но мой мальчик не взял ни одной из тех книг, что уже были здесь. Он не взял ничего нового. Почему?
А потом, внезапно, он снова здесь. Открывает стеклянную дверцу, вытаскивает меня обратно – только меня – и я знаю: для него я не новая. Он обращался со мной грубо, помечал меня, гнул, но он вспоминает, как любил меня. Как не может меня отпустить, и как я научила его многим вещам.
Например, насколько умопомрачительно огромно пространство. Безбрежно! Грандиозно!
Что дельфины – второй по разумности вид на Земле, уступая только мышам.
Что цифровые часы на самом деле довольно прикольные.
Что ответ на смысл жизни – сорок два, и что полотенце – самая полезная вещь, которая может быть у любого путешественника в космосе.
Я смеюсь, встречаясь взглядом с Кейдом, который смотрит на меня как на сумасшедшего.
– Гинкго – это просто какая–то дичь, – бормочет он.
Это «Автостопом по галактике». Об этой книге говорится в эссе. Думаю, наш отец согласился бы, что полотенце всегда полезно.
Я – часть его, и он ещё не может попрощаться.
Может, было бы лучше остаться на полке бесплатной библиотеки. Сидеть на чьём–то журнальном столике три месяца, впитывая запах сигарет и пересматривая «Друзей», пока вокруг разбросаны выпуски Cosmo и Golf Digest.
Но, возможно, я бы отправилась в Африку, или Париж, или на корабль в море, так что я благодарна, что некоторые из нас остались на маленькой книжной полке, и желаю им удачи в их путешествиях.
Но мой мальчик всё ещё нуждается во мне. Мои путешествия подождут, потому что я проживу намного дольше, чем он.
Он сжимает меня в кулаке, и время от времени я чувствую каплю воды с его лица, когда мы возвращаемся домой.
Кап, кап, кап.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел моих глаз. Он отправил это с моим заявлением. С моим. Не со своим. Он не хотел, чтобы кто–то знал это о нём. Я подношу большой палец к уголку глаза, вытирая влагу.
Мне не нужно, чтобы он мне что–то объяснял, но я рад, что прочитал это. Он так много скрывает, что я привыкаю думать, будто он не сложный или никогда не чувствует боли. Он отмахнётся, если я заведу об этом речь, но я рад, что знаю это. Нам не обязательно это обсуждать. По крайней мере,
