Джулия Грегсон - Жасминовые ночи

– Танцуй, танцуй, Александрия! Гитлеру тебя не победить!

Дом разрывался между желанием уйти и желанием остаться. Он ждал ее. Программы у него не было, слов ведущего он не понимал и просто ждал, стараясь держаться подальше от европейцев. Так он вытерпел фейерверки, акробатов, непонятные для него шутки арабского комика, над которыми все вокруг надрывали животики. Потом пела Фаиза Мушавар с ее высокомерной уверенностью в себе. Под восторженные вопли зрителей вихлялась и мяукала Арлетта.

У него перехватило дух, когда после антракта на сцену вышла Саба. В новом красном платье, с распущенными волосами. Несмотря на все обиды, у него похолодело под ложечкой, ведь толпа зрителей такая огромная, а Саба такая миниатюрная, хрупкая. Ей аккомпанировали трое музыкантов: пианист, гитарист и контрабасист.

Толпа примолкла. Саба улыбнулась пианисту и кивнула. Дом почувствовал удивление окружавших его египтян, когда она запела, вероятно, арабскую песню, он толком не понял. Он невольно восхищался Сабой, такой чужой, сосредоточенной, такой уверенной в себе. В темных кронах деревьев качались, мерцая, сказочные огни, толпа тоже покачивалась в такт музыке, гитарист мягко перебирал струны, пианист в экстазе запрокинул голову. Все было прекрасно. «Что я могу ей дать? Что могу добавить к этому?» – подумал Дом.

Песня закончилась; аплодисменты и восторженные крики долго не затихали. Потом гитарист тихо заиграл, огни вокруг сцены погасли, остался лишь интимный круг света возле фортепиано. Саба села на стул и негромко сказала, что споет «Туман застилает твои глаза».

Их песню.

Когда она пела в микрофон о своей тайне, его охватила безумная злость. Как ты посмела? Зачем выбрала именно ее, ведь в твоем распоряжении миллион глупых песенок?

Казалось, она еле слышно шептала слова в микрофон, но он слышал каждое слово.

Допев, она посмотрела на зрителей, и ее лицо с написанной на нем грустью напоминало лик святой девы. И Дом подумал – вот оно, ее мастерство, контроль над эмоциями. Ни одной фальшивой ноты, правильное дыхание – и все для ликующей толпы, а лично для него ничего.

Он отошел от сцены. Ночь скоро закончится, уговаривал он себя. Через год в это время все они уже разъедутся по домам.

Он сел под деревом и уронил голову на руки. «Господи! – думал он, стиснув зубы. – Как она только посмела?»

Над садами Монтазы взошла луна. Она лила бледный свет на деревья, на сказочные башенки дворца. Когда концерт закончился, исполнители стали выходить на сцену и раскланиваться перед публикой, словно в пантомиме. Сначала египетский оркестр, потом выскочили местные акробаты, кувыркаясь и делая стойку на руках, за ними Богуслав и Лев. Вышел Макс Бэгли, сцепив над головой руки, словно победивший на ринге боксер. Вышла Арлетта со своей неподражаемой походкой; она подносила к губам ярко накрашенные ногти и посылала зрителям страстные поцелуи. За ней процокали три арабских скакуна с ярко-красной уздечкой. Прошествовали факиры – глотатели огня; величественная Фаиза, державшаяся от европейцев на небольшой, но заметной дистанции. Саба уже переоделась в серебряное платье и тоже улыбалась и махала публике, грациозно принимая затейливые «салам» клоунов.

Последним появился Озан, выставив перед собой руки в скромном протесте. Его встретил рев любви и благодарности. После торжественной мелодии, вероятно, египетского национального гимна и после гимна Великобритании «Боже храни короля» из бамбуковых клеток были выпущены три дюжины белых голубей. Испуганные птицы, целый день просидевшие в клетках за сценой, взмыли в темное небо, покружили среди фонариков, окрасивших их в красный и зеленый цвет, описали круг над сценой и полетели в сторону моря.

Дом посмотрел на человека, выпустившего птиц. Тот широко улыбался, ничуть не беспокоясь, вернутся они или нет. Главное – театральный эффект, птицы сделали свое дело. Вот на этом и строится весь шоу-бизнес. Один эффектный жест – а потом хоть умри.

После концерта все тротуары на Корниш были забиты людьми. Саба взяла извозчика и попросила его ехать быстрее. Испуганные лошади не слушались вожжей, а когда экипаж подъехал к отелю «Сесил», где по просьбе Клива Саба должна была встретиться с ним в последний раз, их остановили пьяные солдаты, отплясывавшие «конгу».

Клив просил ждать его в коктейль-баре, справа от администратора и лифтов. Там спокойно, все еще будут на празднике, а у него есть для нее несколько новостей. Теперь уже нет необходимости соблюдать секретность, и они просто явятся в бар как супружеская чета.

Войдя в вестибюль отеля, с его неярким мерцанием отполированной меди, мраморными полами и изысканными цветочными композициями, Саба отметила, что Клив вернулся в свою привычную среду обитания. В освещенном свечами баре элегантный негр в смокинге играл под пальмой на пианино. Она услышала звон бокалов, приглушенные голоса воспитанных людей. Клив был уже там, элегантный, длинноногий, томный – прекрасно одетый англичанин, делающий вид, будто ему наплевать на то, как он одет.

Но первое впечатление небрежности и умудренности длилось недолго. При виде Сабы Клив вскочил и включил на лице радостную улыбку – словно неловкий мальчишка на первом свидании. Чуть выше безупречно белого ворота рубашки виднелась подсохшая полоска крови – следы неловкого и поспешного бритья. Саба приехала, не переодевшись после концерта, в том же прекрасном серебристом платье, в каком выходила на поклон к публике; на ее плечах была тончайшая шелковая стола.

– Саба, – сказал он, – ты чудесно выглядишь. Господи, ты совсем взрослая.

Такой чрезмерный комплимент сильно удивил ее, а его улыбка, кривая и сентиментальная, насторожила. Может, он пьян?

– Извини, что задержалась, но я ненадолго. – Она села рядом с ним на банкетку. – Озан устраивает грандиозный прием, пригласил всех местных тузов, и я не могу его подвести.

– Конечно-конечно… просто я уезжаю из Александрии и хотел… Думаю, это моя последняя… – Он замолк, потом смущенно пробормотал. – Слушай, Саба, прежде чем я скажу… ну, я должен… я вот что хочу сказать: для тебя это был абсолютно фантастический вечер. Я и раньше слышал тебя, но это… ты необыкновенная – я никогда не забуду этого, вот и все. Вот я и сказал.

– Спасибо. – Ей было неловко выслушивать его восторженные комплименты, когда сама она была совершенно пустая.

– Дорогая, ты молодец… со мной что-то не… ты выпьешь? – Он взмахнул рукой, подзывая официанта. – Ведь это страшно утомительно. – Прежде он никогда не называл ее «дорогая». Слово неловко повисло между ними.

– Официант, – сказал он. – Шампанского, закуску, меню для мадемуазель.