в стену, и, кажется, потерял сознание.
* * *
Кладбище в это время года пустынно и едва проходимо. Тут все замирает до весны кроме центральных аллей, и если бы они тоже засыпали хотя бы до весны… Но нет. Свежие могилы тоже попадались.
Егор сидел на скамейке возле небольшого гранитного памятника в окружении голых кустов сирени и березы. Артема подхоронили к матери и деду с бабушкой по ее линии. Его могила, была завалена цветами, я и забыла, кем он был. Он уже стал для меня будто часть семьи, часть Егора, любивший, страдающий и несчастный, и тоже любимый, как брат. А для кого-то он был красивым и талантливым…
— Прости, Темка…
Егор плакал, и мне было так больно.
Мне так хотелось, чтобы боль дала ему жить дальше, чтобы отпустила. Я подошла, присела на корточки рядом и, перехватив его ладонь, прижала к своим губам, пытаясь ее согреть. Сказать было нечего, теперь все встало на свои места, хотя все равно смириться с этим было сложно.
— То, что случилось, останется между нами, ты слышишь?! — он вытер слезы, проведя по лицу рукой. — Если дядя и отец узнают, это разрушит все. Всю их многолетнюю дружбу. А для отца дядя, как родной брат.
Такое решение было тяжело принять. Да, Артёма не вернуть, а жить дальше надо. Да, это наверняка, разрушит взаимоотношения между добрыми друзьями и близкими родственниками. Может подорвать здоровье отца.
— Ты, правда, отдал Войцеховской музыку?
— Да, ее было нелегко уговорить, но мы смогли договориться, что после оформления документов, я ей передам права на нее с небольшим процентом для моего отца и матери Насти. У нее их музыке будет лучше. Она зазвучит. Никто из нас не сможет так распорядиться ею, как она. И теперь до нее Богдану не добраться.
— Но если Артем обещал ему…
— Ты представляешь, сколько судеб загубил этот выродок? Он ведь тоже в схемах участвовал, ты же слышала! Он мог покалечить отца! Он мог убить тебя! Этого я ему никогда не прощу.
— То есть ты еще до клуба понял, кто написал?
— Да, я послушал песни брата и заметил, что Богдан присвоил себе авторство.
Я тяжело вздохнула.
— А что ты будешь делать с деньгами?
Этот вопрос спустя, мне кажется, миллиард часов заставил Егора выпрямиться.
— А что с ними?
— Артем не взял ни одной лишней копейки. Он хотел, чтобы эти деньги пошли на благое дело, хотя понимал, что отдает за это очень дорогую цену. Я думаю, что они должны послужить тому, ради чего Артем так много отдал. Это будет его вклад в чье-то будущее, в чью-то жизнь. Чтобы он хоть не зря…
— То есть, вместо того, чтобы помочь моей семье, я должен отдать это не пойми кому?
— У твоей семьи все здоровы, им есть, что есть и где жить. И на этих деньгах крови больше, чем на любой взятке. Ты сказал, что твой брат не вор, ну так и ты им не становись.
— Знаешь, Вик, я сейчас не готов решать их судьбу. Я понимаю одно, что если бы ты не соврала мне и отдала винчестер тогда, все могло бы сложиться по-иному. Ты не имела права вмешиваться в дела моей семьи. Не имела права решать за нас. За меня.
Он резко встал. А я сжалась. Мне стало страшно. Точно приближалась буря. И я никак не могла ее остановить. Но и отступать смысла нет. Мы так и стояли друг напротив друга, и, если он злился и наверняка меня ненавидел, то я любила еще больше.
Он ушел. А я сидела возле могилы Артема еще долго. Стемнело, зажглись далекие фонари, их жидковатый свет создавал ощущение того, что я захлебываюсь и мне не всплыть.
Я пошла пешком. До дома было недалеко. Но я и не хотела идти домой. Не хотела встречаться с Егором, потому что его отчужденность не давала мне возможности нормально дышать.
Мимо проносились машины, падали снежинки, мне кажется, уже на излете зима решила показать всем, каково это по-настоящему много снега. Я дошла до набережной и пошла вдоль замершей реки, которая вскоре всей своей массой отряхнется от льда и пляжи покроются таракашками купальщиками, детьми в ярких панамках и так будет постоянно из года в год.
А сейчас…
Сейчас в выходной на набережной никого. Только ветер и снег. Я глубоко вдыхала одиночество. Забытый и теперь горьковатый вкус.
Дома никого не оказалось.
Только ноут и свитер.
И тишина.
* * *
Стол был красиво накрыт, огоньки свечей подрагивали и бросали причудливые тени на белоснежную посуду, тонкий хрусталь и позолоту.
Нина была на удивление спокойна, для человека, который настолько запутался во лжи других, и настолько используем ими, что Лера Александровна была почти готова устроить какую-нибудь неприятность, чтобы эта встреча не состоялась.
Но едва входная дверь их когда-то Московской квартиры хлопнула, и послышались знакомые шаги, как и ее собственные страхи испарились. Мир сузился до крохотной светлой точки и бесконечному черному туннелю к ней, как к единственной надежде на конец всей истории.
Виктор вошел в гостиную, бросил пальто на диван и подошел к бывшей супруге. Ее рука утонула в его протянутой ей ладони, и она через секунду уже запрокинула голову, отдаваясь страсти его поцелуя.
— Нельзя надолго уезжать, я с ума схожу, пока не в тебе.
Виктор выдохнул признание, сжав Нину в объятиях так, что она почти надломилась. Ее руки метались по его спине, резко прочерчивая ногтями полосы на ткани.
— Я надеюсь — это капитуляция.
Она не отвечала, закрыла глаза и будто выпала из реальности, отдавшись ему, ее руки скользили по плечам и спине, заставляя мужчину еще больше распаляться.
— Пойдем наверх, — он окинул взглядом сервированный стол, — поедим позже, сейчас другого вкуса, кроме твоего, я не почувствую.
Она кивнула. Как послушная куколка, доверчиво шла за ним в спальню.
Не было их долго, часа два не меньше.
Если бы ощущения хозяйки были связаны в сексе исключительно с физиологической составляющей без вмешательства чувств и желаний, то Виктор был бы сейчас идеальным партнером. Уж что-что, а дело свое мужское он знал.
Они вернулись к столу, когда было уже за полночь. Блюда давно остыли, но Виктора это мало смущало. Он положил себе на тарелку кусок мяса и орудовал вилкой и ножом, виртуозно разрезая толстый стейк на тонкие полосы.
Одетая лишь в легкий пеньюар Нина сидела рядом с ним и с бокалом вина.
