что слабому не выжить. Никогда. К семи годам меня боялись все в моей группе. А тому отморозку, который зажал меня в чулане, — его лицо стало каменным, — я собственноручно отбил все яйца.
Он замолчал, видимо погружаясь в воспоминания. Дана молчала, боясь пошевелиться. Никогда Марат не был с ней откровенен, никогда не рассказывал о годах, проведенных в приюте. Когда-то она считала, что ему больно вспоминать то время. Теперь понимала — страшно. И противно от самого себя, слабого и беззащитного.
— Но вряд ли бы я выжил, — после паузы продолжил он, — вряд ли бы стал таким… сильным. Если бы не та, которую я считаю матерью. Она работала у нас, приглядывая за такими как я. Никогда не была доброй — нам не нужна была ее доброта. Но она видела нас насквозь. Обмануть ее было почти невозможно — многие пытались и за это получали наказания. Я не пытался. Никогда не подмазывался к ней, никогда не старался казаться лучше, чем есть за поощрения. И она это почувствовала, поняла. Она помогла многим из нас понять нашу силу. Ее боялись все, хоть она была простым завхозом — от директора до уборщиц. Ее слово в нашем приюте было законом — жестоким и беспощадным. Она не любила слабых, но сильным она дала путевку в жизнь.
У нее был сын…. Он стал мои братом. Я доверяю Альберту. Мне было шестнадцать, когда мы с ним впервые убили, Алена. Случайно, на самом деле. Какого-то бомжа, который хотел нас облапать. Мы стояли над трупом, и я чувствовал, как горят мои щеки. От страха и возбуждения. От силы, которая у меня в тот момент была.
Она нас даже не отругала. Помогла избавится от трупа, улик, научила, что говорить. А потом стала доверять все больше и больше. Направляла, учила…. И да, ей нравилось то, что ни я, ни Берт не отворачиваемся от своей сущности.
Марат рассказывал, а Дана не могла поверить. Женщина. Его привела к этому женщина! Это кем надо быть, чтобы вырастить таких чудовищ?
— А теперь, — Марат наклонился к ней ближе, жадно зарываясь лицом в волосы, — я помогу тебе, Алена…. Не сразу, наверное я зря вот так сразу тебя подвел к этому, но ты поймешь. Эту власть, этот восторг… ты пахнешь мятой… — он дышал ей в шею, — и ты, как она… такая же.
Он резко рванул ее на себя, жадно целуя в холодные губы, подминая под себя, прижимая к кровати своим весом, впиваясь пальцами в ее волосы до боли.
Дана невольно вскрикнула, пытаясь увернуться, но он не дал ей и шанса, схватив за запястья, точно наручниками.
— Ты поймешь, — шептал между поцелуями, — ты это поймешь….
Не хотела она понимать. Каждый его поцелуй был сродни поцелую покойника. Не намека на возбуждение, которое она испытала в его кабинете не было. Только горькое и густое отвращение. Настолько сильное, что ее тошнило от его запаха. Мертвечины.
— Станешь моей… — рычал он ей в губы, сильнее вдавливая её в матрас. — Даже если придётся тебя тут переломать… Станешь, наконец, моей…
Дана чувствовала, как его твёрдый, горячий член упирается в её бедро сквозь ткань брюк, как его тело дрожит от нетерпения, как пот проступает на его коже. Она ненавидела это.
Выворачивалась, стараясь отвернуться, не кричала, не просила — это было бесполезно. Задыхалась от исходившей от него вони. Судорожно соображала, что делать. На глазах выступили слезы боли и страха.
Она на несколько секунд потеряла контроль, дернулась под ним, ощущая, как он буквально срывает с нее белье. А рука нащупала на тумбочке тяжелую стеклянную пепельницу.
Не задумываясь Дана со всей силы ударила Марата по виску.
Тот коротко всхлипнул и затих прямо на ней, придавив к кровати всем телом. На лицо женщины упали несколько густых капель.
— Хрен тебе, — прошептала она, выбираясь из-под него, дрожа от отвращения и адреналина. — Я не твоя, ублюдок. И ни разу на тебя не похожа. Пошел ты… — она не удержалась, пнула его обнаженной ногой, натягивая на себя порванное белье, ища глазами свою одежду.
39
Проверила пульс, понимая, что не убила, но оглушила его. В панике она обвела взглядом комнату: тлеющие угли в камине отбрасывали дрожащие оранжевые блики на деревянный пол, на смятую кровать, на тяжелые балки потолка. Понимала, что он скоро очнется, но совершенно не знала, что делать. Глаза упали на большую чугунную кочергу.
Дана зажмурилась, сделала шаг вперед и крепко обхватила холодный металл. Железо было тяжелым, непривычно тяжелым. Она подняла кочергу обеими руками, как топор, и замерла над неподвижным телом.
Замахнулась……и не смогла ударить.
Стояла над телом, не решаясь сделать последний шаг. Заставляла себя, вспоминая, через что он провел ее, что делал с людьми… Но тело отказывалось слушаться. Убить в ярости — одно. А вот так, хладнокровно, стоя над лежащим без сознания человеком… это оказалось почти невозможно.
Женщина едва не завыла от злости на самое себя.
Отвернулась, вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы от злости и горечи.
Сколько раз она представляла себе эту картину… а сейчас….
Закрыла глаза, вызывая образы: Варя, Катя, Алина, Надя…. Она сама…. Изломанная и окровавленная.
Алексей….
Размахнулась и ударила не глядя, надеясь, что раздавшийся от удара хруст завершит дело раз и навсегда.
А потом выскочила прочь из комнаты, не желая смотреть на результаты своей работы. Побежала босыми ногами по витой лестнице вниз. Но на середине остановилась, чувствуя, как взбунтовался желудок.
Не сейчас…. Пожалуйста, не сейчас…. Молила она про себя, стараясь дышать глубоко и часто — не давая себе слабины. Где-то внизу, в подвале была прикручена еще одна жертва, еще одна девушка.
Дана вдруг вспомнила, как ее рука нанесла порез, и едва не закричала, закусив до боли тыльную сторону ладони. И снова побежала вниз.
Двери в подвал были приоткрыты. За ними начиналась узкая бетонная лестница, холодная и сырая. Босые ступни сразу почувствовали разницу — острые крошки штукатурки и мелкий мусор впивались в кожу с каждым шагом. Женщина сбежала вниз и влетела в пыточную.
Кира сидела в самом дальнем углу подвала, сжавшись в маленький комок. Она была полностью обнажена. Бледная кожа блестела от пота и свежей крови, которая тонкими дорожками стекала по ее рукам, животу и бедрам. Руки были грубо связаны впереди толстой веревкой, запястья уже превратились в сплошное красное месиво. На тонкой шее тускло поблескивал тяжелый металлический ошейник с короткой цепью, прикованной к ржавому кольцу в
