что ты уволилась. Почему ты привезла мои вещи к отцу? Почему забрала ключи? Мы ведь ничего сдавать не хотели! Зачем купила новый ноут? Что за деньги, черт возьми, Вика, ответь мне?!
— За айфон, который ты подарил... А твой ноут... Он разбился, — решила я отвечать с конца.
— Да и хрен с ним, я бы всё купил, — он прижал меня к себе еще крепче. — А деньги... Какие деньги, ты с ума сошла?!
— Это я разбила твой ноут. Когда мне Саша сказал, что ты улетел в Черногорию к Алине.
Он замер.
— Я не летал никуда, — неверяще качал головой Егор, — что за чушь! Я ездил в Нижний Новгород к матери Насти, и он об этом прекрасно знает, он дал мне машину. Как ты и хотела! Я отдал деньги ей, она помогает людям с таким же диагнозам, она была волонтером в центре до смерти Насти, и ты права, она пустит их на благое дело. И мне, мне действительно стало легче. Ты опять была права! Погоди, — вскинулся вдруг он, — Саша сказал, и ты ему поверила?!
— Ты сам говорил, что доверяешь ему, что никогда не простишь мне того, что спрятала от тебя винт. Что я солгала тебе. Что я чужой для тебя человек.
Его глаза дико блестели.
— Вик, ты в своем уме! Я был зол! Я не понимал, что происходит, и как из этого вылезти, как уберечь тебя и отца. Я спятил бы, если бы с тобой что-то случилось. Я бы сам с балкона шагнул! Ты же это понимаешь прекрасно, ты же понимаешь, что я тебя люблю! Я за эту неделю в аду побывал!
— Я тоже, — прошептала я.
— Ты мне не веришь! — он всплеснул руками — Я клянусь тебе своей жизнью, я не встречался с Алиной. Да я с ней уже сто лет не говорил и не списывался.
— Я. Я верю...
— Слава богу, — он запрокинул голову и глубоко вздохнул, закрыв глаза. — А теперь пойдем домой, пожалуйста, мне как-то не хорошо.
— Я уезжаю, Егор.
— Что? Куда? — он непонимающе уставился на меня.
— Я переезжаю в Москву к брату. Эти дни я была там. Искала работу.
Он оступился и почти рухнул на скамейку.
— Ты? Ты… Меня бросаешь? Как брат?! — он мотал головой, будто только что словил хороший удар.
— Нет, я…
— Пожалуйста, не делай этого, Вика!
Он вскочил, прижал меня к себе, зашептал на ухо, обжигая горячим дыханием.
— Ты меня наказываешь, я понимаю, я виноват, я не брал трубку, но мне надо было проветрить голову. И меньше всего мне хотелось ругаться с тобой. Я понимаю, ты хотела как лучше. Ты даже видишь, как лучше. Ты наказала, я заслужил. Только, пожалуйста, остановись!
— Егор…
— Пожалуйста, — он рухнул на колени в снег, прижался лицом к моему животу, вцепившись руками в куртку, сжал с такой силой, что я почти застонала от боли, и все, что сидело глубоко в душе, полилось вместе со слезами наружу.
— Мне плохо здесь, очень плохо! Да, я совершила много глупостей, я причинила тебе боль. Но я не могу больше так. Я же живой человек, я не железная. Я не могу больше видеть все, что связывает тебя с Алиной, с Сашей, с Войцеховской. Я не могу оставаться одна, когда ты мне нужен. Ждать в ответ на десятки моих от тебя звонков и сообщений, которые не поступят, потому что тебе легче молчать, чем высказаться. Или потому что тебе просто все это не нужно, потому что с кем-то другим тебе гораздо легче и теплее... Мне очень больно... Не могу так... Я за эту неделю похоронила свое сердце, потому что твой друг, как оказалось, мне солгал, потому что ты молчал, потом что наши отношения — это мой один шаг вперед и десять твоих назад!
Он сжал меня еще крепче.
— Мы обязательно… Мы справимся! Вместе! Не по одному! Только не бросай меня, пожалуйста! Не бросай меня! — он полез дрожащими ледяными пальцами карман куртки и достал коробочку. — Я хотел... Когда все закончится. Выходи за меня...
Я обняла его голову и прижалась щекой к макушке. Он весь дрожал. Даже зубы выплясывали. Он болен.
— Егор! Егор, вставай, пойдем. Пойдем в дом, там тепло.
— Не предавай меня, пожалуйста.
— Все будет хорошо.
— Не бросай меня…
У меня у самой руки ходуном ходили.
В квартире было прохладно, и я щелкнула чайником и налила две пластиковые бутылки, они согреют кровать, а потом принялась за Егора, он так и стоял в коридоре, как манекен, привалившись спиной к двери, тяжело дыша.
Я уложила его в кровать, он весь пылал. Глаза закрылись, и он точно впал в беспамятство, температура почти сорок. А вскорости его скрутило так, что я еле успевала менять тазики.
К середине ночи пришлось вызывать скорую, потому что температура поползла за сорок. Приехавший врач вколол огромное количество лекарств, сбив ее до тридцати семи с половиной. Доктор сказал, если температура опять пойдем вверх в течение часа и продолжится рвота — ехать в больницу.
Она стала расти… только под утро. Пять часов. Замерла на отметке тридцать восемь и больше не поднималась. Рвоты тоже больше не было.
Я так испугалась, что забыла обо всем на свете. О прогоревших билетах, о работе, о дне и ночи, я только меряла температуру, поила его по часам, меняла простыни, потому что после каждой порции воды он уплывал.
И лишь трое суток вместо привычных 38 градусник показал 35. Егор спал спокойно, я укрыла его одеялом и пошла на кухню, упала диван и отрубилась, единственное, на что хватилось сил — написать квартирной хозяйке. Нам повезло, у нее пока не было жильцов, и, она, чуть завысив цену, разрешила пожить еще недельку). Мне было очень холодно, и во сне я ходила и искала среди морозной пустыни огонь. А когда нашла, он не обжег, наоборот, согрел и утешил.
Проснулась я, укрытая одеялом. В квартире было тихо. Егор тоже спал, но было видно, что он вставал и даже сам выпил лекарство.
Я замерла, наблюдая за ним спящим. Он осунулся, кожа была бледной до синевы, но дышал он уже спокойно, и, несмотря на все это, на всклокоченные волосы, бледность и худобу, он оставался безумно красивым и любимым.
Я тихо закрыла дверь в спальню и прошла на кухню. Телефон набрал номер Саши.
— Да.
— Привет, это Вика.
— О привет, новый номер?
— Да. Новый. Скажи, зачем ты соврал?
Повисло молчание.
— Потому
