что хочу, чтобы мой друг был счастлив с моей сестрой.
— А их ты не спрашивал? Сестру и друга?
— Егор... у тебя? Дай ему трубку. Он не берет.
— Нет, не дам.
— Ты кто такая, чтоб мне…
Дальше я слушать не стала. Он перезванивал раз десять, пока не сдался.
Что-то ныло в груди, и я вставила старую симку.
Они шли без остановки наверное пару минут. Все началось с простого "Вика", "Ты где?", потом сложнее: "Пожалуйста, ответь, малыш!", "Прости, я идиот", "Вика! Пожалуйста, я люблю тебя!", до совсем сложного: "Если у тебя другой, я должен иметь шанс за нас бороться!"
Очень больно и забавно, есть мужчины, которые сражаются с ветряными мельницами, а есть те, кто борется сам с собой, и даже не понимает этого.
Проснулась под утро я в объятиях Егора, и принялась его укутывать, он додумался завернуть меня в кокон из одеяла, а сам лежал так.
— Ты такая горячая... — он стиснул меня сильнее, положив голову мне на грудь, и опять заснул.
А я долго лежала без сна, нежно перебирая волосы на его макушке, и просто ни о чем не думала.
Егор проснулся ближе к обеду. Я успела сходить в магазин и сварить легкий суп, который он умял за обе щеки. Когда он кушал, зазвонил телефон. Номер был московский.
— Виктория, здравствуйте, это Светлана.
— Добрый день. Светлана.
— Вы знаете, мне так понравилось под каким углом вы посмотрели на проект, который мы с вами обсуждали, что я договорилась с руководством, чтобы зарплата была у вас выше.
— А ээ…
— Я очень надеюсь, что вы присоединитесь к нашей команде, Вика. Даже сроки обговорим. Я понимаю, что такое переезд.
— Спасибо.
Она отключилась. Я же покосилась на Егора. Он ел. А когда тарелка опустела, встал, вымыл посуду и включил чайник.
— Тебе действительно плохо здесь?
Он опустился на стул рядом со мной.
— Да. Сейчас особенно.
Он долго молчал, глядя за мое плечо на улицу. Мне в тот момент очень хотелось его коснуться. Прижаться щекой к его щеке. Ощутить, что он здесь, рядом, что он в порядке. Но это значило бы помешать ему принять решение. Только его решение. А мне важно знать, каким оно будет. И смогу ли, понимая теперь, что ему далеко небезразлична, уехать? Если он скажет "нет", что сделаю я? Я буду каждый день ходить по этим улицам? Да я… Люблю его. Люди идут за теми, кто им дорог, а идти — это страшно, а в моем случае гораздо страшнее остаться. Но если так… Смогу ли я остаться?
Он потянул меня за руку, заставив пересесть к нему на колени, и внимательно на меня посмотрел.
— За месяц успею сделать тут все дела. Но! Мы поедем вместе. Только вместе!
— Хорошо.
Это оказалось безумно легко. Безумно просто. Безумно хорошо. Только вопрос сорвался с языка помимо воли.
— Ты ведь... Не поехал с…
Он все понял.
— Алиной, да, не поехал, — он нежно коснулся моего лица. — А с тобой поеду, потому что люблю тебя.
Он потянулся и достал с подоконника ту самую коробочку.
— Ты выйдешь за меня?
— Это условие переезда? — улыбнулась я, прижавшись своим лбом к его.
— Нет, это граница, за которой мы оставим все, что было. Мы оба много всякого натворили, и я хочу сказать, что прощаю тебе все, что было. И прошу прощения за все что, сам натворил, за боль, которую причинил.
— Люблю тебя. Очень сильно, — я обняла его. — И я тоже прощаю все, что меня обидело, и ты прости меня за все...
Егор накрыл мои губы поцелуем, его губы дарили невообразимое тепло, слезы стирались от прикосновения его пальцев, тонкий золотой ободок на пальце — непривычен, но... Я смотрела на него и дала себе зарок, что он не превратится в кандалы.
— Можно ещё один вопрос? — прошептала я.
— Ммм... — Егор распалялся все больше, сжимая меня в объятиях.
— Ты продолжишь делать так же, как и делал до этого, если вдруг у нас будет размолвка? Ты будешь исчезать? — я крепко обняла любимого. — Я не смогу быть настолько сильной, чтобы это выдерживать.
Повисла тишина, его дыхание вдруг замерло, а потом он крепче прижал меня к себе.
— Поверь, Вик, этот урок я усвоил, когда вдруг понял, что могу не услышать больше твоего голоса. Не увидеть тебя. Эту пустоту я уже знаю, и больше туда не хочу, — его губы нежно коснулись моего лица, — я буду очень стараться. Я люблю тебя, малыш, очень...
Сладкие, пряные поцелуи, любимый запах. Я почти взлетела, Погодите...
Я и взлетела! Егор встал со стула со мной на руках.
— Нет, нет, отпусти, тебе нельзя! — зашептала я, пытаясь отстраниться.
Егор удивленно замер, но рук не разжал.
— Я же тяжелая! — всхлипнула я. — Тебе нельзя поднимать тяжести!
И, несмотря на то, что мы оба безумно друг друга хотели, Егор запрокинул голову и расхохотался.
— Мы поговорим об этом, когда ты будешь под соточку весить, а сейчас не мешай мне наслаждаться моей любимой ношей.
Говорить о том, что я потом долго удивлялась, откуда и у него, и у меня хватило сил на секс, я думаю излишне.
Сложнее всего Егору было с отцом, но тот, едва узнав о том, что мы помолвлены, сам собрал бы вещи сына и лично отвез в Москву.
— Ты что?! Никаких сожалений и переживаний! У меня вон рыбалка, Семён дачу подновил. Ты только давай, с внуками не тяни, пожалуйста…
В общем, уехали мы раньше. Спустя три недели после нашего волшебного секса на кухне, в комнате, в ванной и даже в коридоре. Егор, правда, честно сознался, что отдал не все деньги. Он взял ровно столько, сколько требовалось под первоначальный взнос, чтоб взять кредит на простенькую машинку, на которой мы и уехали, и которая потом долгое время нас выручала и оберегала. Смешно, но номер у нее был А 187 ЕМ. Егор даже и не думал о значении номера, когда в ГИБДД ему выдали знаки.
Помыкались мы по Москве знатно, пока наконец не вложились в двушку в районе ВДНХ, с ипотекой, а она, умело переделанная в трешку, стала нашим домом. Там у нас родились близняшки — девочки. Анька и Алька. Им сейчас по пять, они втыкают в телефон, как мама, но все бросают, когда приходит папа (как и мама!).
В волосах Егора появились серебряные нити, они делают его еще красивее. Он стал спокойнее, и мне хочется верить, что он счастлив. Как
