брился пару дней. Типичный вид пловца в предсезонке, но на нем это выглядит не неряшливо, а как в журнале GQ. И эти веснушки, которые вроде не должны ему идти, но на деле смотрятся очень круто. Интересно, в Швеции он считается красавцем или просто обычным парнем? Выгодный ли там «обменный курс» — Стокгольмская «троечка» превращается в американскую «десятку»?
— Что у тебя с плечом? — спрашивает он.
— Ничего.
Это автоматическая реакция — смесь попытки материализовать желаемое и старого доброго спортивного отрицания. Уже спокойнее добавляю:
— Как ты понял, что с ним что-то не так?
Он бросает на меня полунедоуменный, полупрезрительный взгляд. Затем уголок его рта дергается.
— Ах, точно. Я и забыл.
— Забыл что?
— Что ты не помнишь нашей первой встречи.
Я краснею. Неужели это было так очевидно?
— Мне следовало представиться, — продолжает он. — Я пловец.
— О. Да неужели?
— Вообще-то из твоей же команды.
— Я в курсе.
— Один из тех ребят в шапочках и плавках-спидо.
— Я. В КУРСЕ.
Мой испепеляющий взгляд его не прошибает.
— Почему ты всё время массируешь плечо?
Разве я массирую?
— Я думал, операции прошли успешно и ты восстановилась.
Откуда он... Пен, должно быть, рассказала.
— Так и есть. Я в норме.
Мы выходим из центра Эйвери. Лукас держится на расстоянии — чуть дальше, чем принято, будто знает, что меня легко спугнуть. Может, не хочет, чтобы я чувствовала угрозу, находясь на улице после захода солнца с известным сексуальным девиантом. Но я ведь такой же девиант, а площадь так и кишит людьми, спешащими по своим явно веселым делам.
Я смотрю на них с легкой завистью, но мысль о том, чтобы накраситься и потащиться в бар, звучит для меня утомительнее, чем десятиборье — нормальное чувство для двадцатиоднолетней девушки, ага.
Тем временем Лукас мог бы быть где угодно. Перед ним открыт весь мир, а я украла жемчужину его пятничного вечера.
— Разрыв суставной губы, верно? — спрашивает он.
Я киваю.
— Почти восстановилась. Но сегодня переборщила.
Трудно привыкать к новому телу. Новым лимитам. Новым правилам.
— А у тебя что? Были травмы?
— Спина, когда-то давно. Ничего серьезного... пока.
«Пока». Будто это лишь вопрос времени. Вода — жестокая любовница, и всё такое.
— Подойди ближе, — приказывает он.
Лукас остановился на шаг позади меня. Я оборачиваюсь и хмурюсь.
— Зачем?
— Потому что я тебя об этом попросил, Скарлетт.
Это может показаться странным, учитывая мои... наклонности, но я терпеть не могу, когда мной командуют люди, не имеющие на то полномочий. Однако в серьезном, деловом тоне Лукаса есть что-то такое, что действует на меня ровно наоборот. И я решаюсь — делаю шаг к нему. Меня окутывает его аромат: мыло, хлорка и что-то теплое.
Что теперь?
Его руки опускаются на меня — одна на запястье, другая на плечо. Они железные, и вызывают еще кучу мыслей, о которых я не собираюсь думать. Он с легкостью разворачивает меня спиной к себе, прижимает мое запястье к пояснице, мягко, но неумолимо следя за тем, чтобы позвоночник оставался прямым, и...
Боже, какое блаженство. Мышцы растягиваются просто идеально. Очень, очень хорошо.
Я закрываю глаза, и с моих губ срывается тихий стон. Эта растяжка с партнером могла бы стать эталоном — пока бывшая партнерша Лукаса сейчас где-то там «растягивается» с...
— Почему ты так нервничаешь, Скарлетт?
— Я? Вовсе нет.
Ложь.
— Это из-за того, что тебе неуютно со мной...
— Нет, я...
— Или из-за того, что ты думаешь, будто я не знаю, где Пен?
У меня всё внутри обрывается. Я пытаюсь обернуться, но он держит крепко.
— Успокойся. — Его голос звучит ровно. — Ты ведь знаешь, что не должна чувствовать вину из-за всего этого? Тебя в это втянули насильно. Я просто рад, что то кислородное голодание на прошлой неделе не убило в тебе клетки мозга.
Из меня вырывается короткий смешок. Он такой... прямолинейный. Резкий. Трудно не отвечать ему тем же.
— Ты знаешь, где она? — тихо спрашиваю я. Как она вообще познакомилась с тем парнем? Мы спортсмены первого дивизиона. Вечно измотанные. Мы не боги в общении с другими студентами. Может, она в Тиндере? Или крутит с другими пловцами?
— Я не спрашивал, — отвечает Лукас.
— И тебе не хочется знать?
— Нет.
— И тебе... нормально?
— Что моя бывшая спит с кем-то другим? Почему должно быть важно, нормально ли мне?
Он мог бы вложить в эти слова тонну упреков и жалости к себе, но он прямой как стрела. Я чувствую лишь искреннее недоумение.
Он и Пен правда идеально подходили друг другу. Экстраверт и бука. Хмурый парень и солнечная девушка. Холод и тепло. Они напоминают мне нас с Джошем — с той лишь разницей, что Лукасом в тех отношениях была я.
— Вы только недавно расстались. Ты правда не ревнуешь?
— Нет.
— Это шведская фишка?
— Может быть. Спрошу у братьев, вдруг они в курсе.
Я замечаю краем глаза его мимолетную улыбку, и это расслабляет меня достаточно, чтобы спросить:
— У тебя еще остались к ней чувства?
Это совершенно не моё дело. Но он отвечает:
— Конечно. Мы многое прошли вместе.
Это не совсем ответ, но он вторит словам Пен. Интересно, что их связывает? Кровная клятва? Тело в багажнике? Одна шпионская ячейка на двоих?
Мне стоит сказать, что мне уже лучше, что он может меня отпустить, но моё плечо сейчас в экстазе от сотни маленьких оргазмов. Должно быть, поэтому я ляпаю вопрос, который жужжал у меня в голове несколько дней:
— Если бы Пен не... если бы вы не расстались, ты бы так и довольствовался «ванильным» сексом до конца жизни?
Он бормочет что-то неразборчивое себе под нос.
— Сформулировано так, что звучит... — Он выдыхает смешок. Хватка остается твердой.
— Грустно?
— Фрустрирующе. — Пауза. — Но да, я бы довольствовался.
— Потому что так сильно любишь?
— Потому что я взял на себя обязательство.
«Это скорее упрямство, чем благородство», думаю я. А может, я говорю это вслух, потому что из него вырывается тихий смех, а мои щеки начинают гореть.
— Я имела в виду, что выбор в пользу неудовлетворительной сексуальной жизни ради верности обязательствам не делает тебя автоматически лучше Пен, которая...
— Я понял, что ты имела в виду, Скарлетт.
Его большой палец, впивающийся в мою трапециевидную мышцу, дарит такое блаженство, что я забываю о своем стыде.
Дело в том, что я люблю читать эротику про мафию не меньше любой другой девчонки с комплексами из-за отца, и моя тяга к вымышленным парням, устраивающим эффектные сцены ревности — одна из моих самых пагубных
