не надо. Любовь к моде тут совершенно не показатель.
Пока на мангале жарится мясо, я вновь и вновь прокручиваю в голове события последних дней. Кажется, что внутри меня идёт борьба — между желанием отпустить, дать дочери свободу и стремлением удержать, сохранить, защитить от всего на свете. Даже от собственных чувств. Иногда эта борьба кажется бесконечной, и я не знаю, как найти в себе силы сложить оружие.
Мой взгляд скользит к Милане и Адилю — молодым, влюблённым, наполненным надеждами и планами. В груди холодеет, когда я думаю о том, что скоро они начнут свою жизнь отдельно от нас, что он сам и его мнение станут для моей девочки гораздо важнее нашего.
«Может, это и есть цена взросления», — думаю я, — «отпустить то, что так дорого».
— Господи, Алка, ты можешь просто расслабиться? — считывает мое напряжение Стас.
— Я пытаюсь! — тихо рявкаю я. Дементьев глаза закатывает.
— Мам, будешь глинтвейн? Адиль сам приготовил, — предлагает Миланка, ставя точку в нашем разговоре со Стасом.
— Эм… Давай, — забираю из рук дочери чашку и, обхватив пузатые бока ладонями, делаю пробный глоток. — М-м-м, он алкогольный!
— Ага, — смеется Миланка.
— Я же за рулем!
— Ну и что? Тебя папа до дома подкинет. А машину потом заберешь. Кайфуй!
Перевожу взгляд на будущего зятя. Тот салютует мне чашкой и делает глоток.
— Миланка, а мусульмане разве пьют?
— Ну-у-у, Адиль не слишком придерживается всяких правил. У них в семье с этим не очень строго. Его родители и братья иногда могут пропустить бокал вина. Только дядя Хасан, кажется, совсем не пьет.
В момент, когда мелькает имя Хасана, в груди что-то резко сжимается. Его образ вспыхивает внутри меня неожиданно ярко и больно. Надо же, а ведь я совсем о нем не думала в последние дни. Отвергая собственные непонятные совершенно эмоции, пряча их за чередой повседневных проблем, забот и тревог о дочери.
Осушаю свою чашку до дна. Пальцы непроизвольно сжимаются на фарфоровых боках, а в голове прокручиваются обрывки наших разговоров, воспоминания о том, как он стоял в моем магазине, как впервые появился в моей жизни, нарушая ее привычное и осточертевшее, чего уж, течение.
— Еще подлить? — улыбается Адиль.
— Подлей. Ей не помешает чуток захмелеть, — отвечает за меня Стас, пока я сама подвисаю, гипнотизируя чашку.
— Прекращай выставлять меня перед зятем алкашкой! — фыркаю я, выставив указательный палец.
— Почему сразу алкашкой, Алла Вячеславовна? Под такое мясо сам бог велел, — смеется Адиль.
И то так, все равно я, считай, без колес осталась. Неудобно — кто ж спорит. Но, как говорится, поздняк метаться. А раз так, то надо выжать из этой ситуации все, что можно.
— Глинтвейн тоже хорош. Сам готовил, или друзья, которым принадлежит ресторан, постарались?
— Сам. Вы что, котелок не заметили? Пока угли прогорали, я и справился.
— М-м-м. Там у вас случайно ничего не горит?
— Ох ты ж черт! — вскакивает на ноги Стас и бросается к полыхнувшему вдруг мангалу.
Мы с Миланкой смеемся — такой он нескладный, порывистый… Миланка станом в него — такая же худенькая и тонкокостная. Обнимаю дочь за плечи, зарываюсь носом в светлые волосы. Пахнет Милана очередным модным парфюмом, а я не могу понять, в какой момент он заменил аромат молока и детской присыпки…
— Мил, а этот Хасан… Он им кто?
— Я же говорила — старейшина. Ну, это типа самый старший и уважаемый мужчина в роду.
— М-м-м.
— Он вернулся, как раз когда мы были в Штатах. А до этого, я, кажется, упоминала, он был послом на востоке…
— Да. Было дело. Ужасно интересно, наверное.
— Что именно?
— Такая жизнь. Будь я моложе, непременно бы пожила год-другой где-то за пределами родины.
— Не смеши. Ты и так у меня молодая. Что тебе мешает это сделать сейчас?
— Твой отец? — усмехаюсь я, толкая Миланку в бок. — Он же ни за что в жизни не бросит работу.
— Ой, как будто ты бросишь! — закатывает глаза дочь. — Вы у меня оба трудоголики.
Качаю головой. Ничего она… совершенно ничего, блин, не понимает. Нет, мне, конечно, по душе мое дело. Я действительно люблю делать людей красивыми, люблю моду и отлично в ней разбираюсь. Другое дело, что если бы у меня за спиной был надежный тыл, я бы… Не уволилась, нет. Просто снизила бы обороты. Научилась бы делегировать, в конце-то концов, полномочия! Чтобы у меня появилось больше времени на действительно важные вещи. Да-да, я бы с радостью села мужу на шею. Отдала бы ему право решать, думать за всю семью и действовать. Только Стасу ничего толком нельзя доверить. Я много раз пробовала, и каждый раз выходило все через жопу. Иногда мне кажется, что он нарочно все делает кое-как, чтобы я лишний раз его не просила. Может, сам того не осознавая даже…
— Ага, трудоголики. Вот упорхнешь ты, и ради чего это все? — шмыгаю носом.
— Ну-у-у, знаешь ли, мотивация может быть разная. Вон, у дяди Хасана вообще никого нет, и что? Это никак ему не мешало строить дипломатическую карьеру.
— Хм. Очень странно.
— Что именно?
— Что его не заставили жениться. Я думала, дипломату жена полагается по определению.
Миланка закусывает губу, тайком бросает взгляд на Адиля и наклоняется ко мне:
— Он был женат, но его семья погибла.
— Господи! Ужас какой, — ахаю я, касаясь ладонью сердца. — Давно?
— Ага… Он с тех пор сам по себе. Бедный, правда?
Глава 8
Алла
Телефон звонит прямо в разгар небольшого производственного совещания. Номер незнакомый, но в моей работе отсеивать звонки по этому признаку — роскошь. Вдруг клиент, поставщик или срочный вопрос. Беру…
— Алло?
— Алла Вячеславовна? Добрый день. Амина Байсарова беспокоит.
Ручка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на стол, лицо непроизвольно вытягивается. Взгляды всех присутствующих обращаются ко мне. Махнув рукой, будто всё под контролем, я поднимаюсь.
— Продолжим через десять минут, — бросаю и выхожу, захлопнув за собой дверь.
— Добрый день, Амина. Думаю, мы вполне можем на ты и без отчеств.
На том конце связи раздается негромкий приятный уху смешок.
— Я только за. Ничего, что я вот так тебе звоню? Решила не втягивать детей во взрослые разговоры.
Я немного напрягаюсь. Это какие еще разговоры? Может, Миланка все же ошиблась, и родители Адиля не в восторге от планов сына?
— Адиль не производит впечатления ребенка, — осторожно отвечаю я.
— О! Это да, — опять смеется Амина. — Но для меня он всегда малыш. У вас по-другому?
— Да где там! — мямлю
