очнуться от летаргии полёта. Не «мы приземлились». Это была посадка. Возвращение в реальность, от которой я семь месяцев бежал.
Каждый шаг по трапу давался тяжело, как спуск в свою личную преисподнюю. Воздух здесь был другим. Густым, тяжёлым, пропитанным памятью. Он не входил в лёгкие, а вяз, как застывающая смола, забивая горло, давя на грудную клетку бетонной плитой вины и боли. С каждым шагом вниз мне казалось, что я оставляю на металлических ступенях куски самого себя. Оторванные клочья какой-то временной, ненастоящей кожи, которая выросла за эти месяцы, чтобы прикрыть рану. И вот теперь, под этим знакомым небом, она слазила, обнажая живое, незаживающее нутро.
Я ступил на землю. Не на чужую, пыльную взлётку где-нибудь в Центральной Африке. На свою. На ту, с которой улетел человеком без души, мёртвой тенью, зияющей пустотой. И теперь возвращался очерствев вконец, собрав то, что осталось, и заковав всё это в панцирь. Потому что надо жить, надо помнить, надо...
Надо, мать твою!
Июльское марево ударило в лицо тёплой влажной тряпкой. Оно не обволакивало — оно давило. Каждый вдох был борьбой. Воздух отказывался проникать в лёгкие, застревая где-то в горле комом. Я стоял на бетонке, глотая эту жидкую жару, и чувствовал, как под камуфляжем проступает холодный пот. Не от духоты. От того, что внутри. От леденящей, воющей безысходности.
Семь месяцев. Двести четырнадцать дней. Каждый — одно и то же. Одно и то же утро, начинающееся с того, что рука нащупывает пустоту на другой стороне кровати. Одно и то же солнце, которое светит, как будто ничего и не произошло. Одна и та же невыносимая тишина в голове, которую не заглушить ни рёвом двигателей, ни командами, ни даже собственными криками во сне.
Я запрокинул голову. Над военным аэродромом, залитым тусклым светом прожекторов, небо было чёрным бархатом, усеянным холодными, безразличными точками. Июль. Звёзды.
Июль.
Год назад.
Сознание, словно предатель, тут же выхватило из небытия тот самый мрачный подъезд, залитый светом тусклой лампы, пахнущий мочой, пылью и кислотой несвежего алкогольного амбре. И её. Маленькую, злющую фурию, отчитывающую двух здоровенных амбалов, с глазами, в которых бушевала целая вселенная. Она смотрела на нас, как на дерьмо под армейскими говнодавами, и аж подпрыгивала от ярости. Как она верещала, когда Факир перекинул её через плечо, хлопая по крепким ягодичкам, какими отборными матами нас крыла. Я криво усмехнулся.
Кто бы знал...
Фраза застряла в горле битым стеклом. Кто бы знал, что эта взъерошенная, плюющая ядом стерва станет для меня... всем. Воздухом. Смыслом. Болью. Что её улыбка будет согревать сильнее любого солнца, а её молчание — вымораживать душу. Что её тело станет для меня алтарём, моим раем и моим адом. Что её смех, её ругательства, даже её ненависть станут самым дорогим, что у меня когда-либо было.
А потом — станут пеплом. Искрой в ночи. Тенью, которая каждую ночь приходит ко мне в снах и каждое утро уходит, оставляя после себя лишь ледяную, тоскливую пустоту.
Я опустил голову, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Год. Всего год. От того подъезда — до геройской звёздочки на груди и могилы с закрытым гробом. Какой идиотский, жестокий фарс.
В груди, под шрамом, который всё ещё болел при смене погоды и при каждом воспоминании, заныло тупой, старой болью. Не физической. Хуже. Это ныло то место, где когда-то билось что-то живое. Теперь там была только выжженная воронка, заполненная пеплом «если бы» и «почему».
Мне нужно было к ней. На кладбище. Я обещал себе. Семь месяцев я бежал, прятался в командировках, в работе, в чужих странах, где никто не знал её имени. Но долги нужно отдавать. И долг перед ней — самый страшный из всех.
Я сделал шаг по раскалённому бетону. Ещё один. Каждый шаг отдавался эхом в той самой пустоте внутри. Я шёл не по лётному полю. Я шёл обратно по тому году. От звёздного неба — обратно в тот вонючий подъезд. От могилы — обратно к её первой улыбке, которую она подарила мне нехотя, сквозь зубы. От пепла — обратно к живому теплу её кожи.
И понимал, что это путь в никуда. Потому что назад вернуться нельзя. Можно только идти вперёд. С этим грузом. С этой дырой в груди. С её именем, выжженным на самой душе тем самым раскалённым железом.
Выудив из кармана пачку сигарет, вытянул одну зубами, щёлкнул зажигалкой и затянулся, поднимая голову, оглядывая парковку.
И увидел его.
Он стоял в стороне, на краю стоянки служебного транспорта, прикрытый брезентом, с которого стряхнули пыль. «Инди». Её «стальной конь». Тот самый, который мы с ней угоняли, на котором она неслась по взлётке заброшенного аэродрома, стоя стрункой. Раскинув руки, когда моё сердце грохотало в груди тяжёлым молотом.
Кто-то его пригнал сюда. Киря. Или Факир. Неважно. Это был удар ниже пояса. Я сам просил мужиков это сделать, но даже представить не мог, как это будет больно.
Ноги сами понесли меня к мотоциклу. Я сдёрнул брезент. Пыль, глянцевый чёрный бак, царапины на вилке — следы её последней безумной гонки. Я провёл ладонью по седлу, по тому месту, где она сидела. Холодная кожа. Мёртвая.
Перекинув через седло ногу, я сел и замер. Руки сами обхватили руль, нашли знакомые выщербины от её пальцев. Пахло бензином, маслом и... ею. Её запахом, её шампунем, просто ею. Этот тонкий, едва уловимый аромат проник сквозь все семь месяцев, сквозь тысячи километров и врезался в мозг, вырывая рваный стон.
Ключ торчал в замке зажигания. Как будто она только что заглушила мотор и вот-вот вернётся, запрыгнет сзади, обовьёт меня руками и крикнет в ухо: «Ну что, товааарищ капитааан, погнали?»
Я повернул ключ. Щелчок. Панель приборов ожила тусклым зелёным светом. Я выдохнул. Рывком нажал на педаль стартера.
Мотор не чихнул, не захлебнулся. Он взревел. Глухим, утробным, яростным рёвом, который затрепетал у меня в груди и разнёсся по спящему аэродрому. Звук был живой. Настоящий. И он был наполнен её бесшабашностью, её дерзостью, её жизнью.
Я врубил первую. Сцепление, газ. «Инди» дрогнул и рванул с места, послушный, как будто ждал этого. Ветер, которого не было минуту назад, ударил в лицо, засвистел в ушах. Я выжал газ сильнее, вгоняя вторую, третью. Бетонка аэродрома промчалась, сменилась разбитой дорогой, потом шоссе.
Я не ехал. Я убегал. Убегал от тишины, от пустоты, от того приговора, который ждал меня на земле. Рёв мотора заглушал
