дневники его жены. Потом тебя бы всё равно убили, — он пожал плечами, ты слишком много знаешь, да и вообще… Следы нужно заметать, а твой отец после этого сам бы застрелился. — Он сгрёб на груди мою сорочку и подтянул меня к своему лицу. — Уж слишком он тебя любил, хотя так усиленно делал вид, что ненавидит. Ты с Галкой — одно лицо. А её он боготворил. Даже зная о том, что она самый лучший двойной агент современности. Но всё мои раззвездатые планы полетели в пизду из-за этого, — он сплюнул мне за спину, я еле успела отвернуться. — Всё всегда нужно контролировать самому, а уж делать тем более! Ну ничего, сейчас самое время вернуться к плану и покончить с тобой, как и планировалось, а последним он получит твоего щенка, которого я лично из тебя вырежу, дрянь!
Снова удар, голова, как мяч, отлетает в сторону и со всей силы ударяется в стену. Боль новой вспышкой разрывает голову, в глазах фейерверки белых искр, я ничего не слышу, кроме внутреннего гула, и уже ничего не чувствую. Ни боли в вывернутой руке, ни мучительной пульсации в, судя по всему, сломанных пальцах.
Вырвав телефон, мужчина отшвырнул его в угол. Он, пролетев через всю комнату, со всей силы ударился об стену, разлетаясь обломками по бетонному полу.
— Даже не надейся, сучка. — прошипел он, наклоняясь, обхватывая пальцами меня за подбородок. — Зря старалась! Ты всё равно тут сдохнешь, если не скажешь, где дневник твоей сучки-матери! И тогда… — он усмехнулся, — может быть, тогда я дам умереть тебе быстро, а не отдам Арсу. Поверь… Тогда ты будешь молить о смерти… Он любит таких цыпочек, любит очень сильно. Жаль, что они не любят то, что он с ними делает.
— Да пошёл ты, — собрав во рту слюну и кровь, я шумно втянула носом воздух и плюнула в это лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. — Иди ты знаешь куда, Капитан Блеквуд? На хер! Это я тебе чисто по-русски советую, — прошипела я с чувством глубокого удовольствия наблюдая, как слюна, смешанная с кровью, медленно стекает по его щекам и тягучими каплями капает с подбородка.
Следующий удар пришёлся не по лицу. Он был подлее. Всей мощью своего тела он всадил кулак мне в живот. В самое мягкое, самое беззащитное место. Мир на миг исчез в белой пелене боли. Воздух вырвался из лёгких с тихим, жалким всхлипом. Я сложилась пополам, всё перед глазами поплыло в красных брызгах. И внутри... внутри что-то ёкнуло. Страшно, пронзительно, чётко. Не боль. Движение. Отчаянный, испуганный толчок. Мой ребёнок. Он дёрнулся, будто пытаясь увернуться от этой грубой силы.
— Нет... — выдохнула я, и это было уже не слово, а стон, мольба, обращённая в никуда. На тупом инстинкте руки накрыли живот.
— «Нет»? — он взревел, схватил меня за волосы и с силой пригнул, прижав лицом к холодной, шершавой бетонной стене. Штукатурка впилась в кожу. — Ты сейчас будешь говорить «да» на всё! Где дневник? Кому ты звонила?!
Его пальцы, пахнущие табаком и дорогим лосьоном, впились в мою челюсть, выкручивая голову набок. Я видела в тёмном отражении окна своё лицо — разбитое, опухшее, с одним глазом, который уже заплывал. Чужое лицо.
— ГОВОРИ!
— Катись ты к чёрту! — сплёвывая кровянистую слюну, прохрипела я, чувствуя жгучую боль в ребрах на каждую попытку вдохнуть. — Наа… Хуй!
Удары посыпались один за другим, схватив за волосы, оттащил меня с кровати. Руки, ноги, стены. Мне казалось, он бил меня всем и обо всё. Я только стонала. Закрывая живот руками. Понимая, что лучше так, пока я не потеряю сознание. Только тогда у меня появится шанс спастись, только в этом случае. Потому что если он сейчас достанет ствол, медленно скосив заплывшие от кровоподтёков глаза, я взглянула на труп медсестры, завёрнутый в чёрный пакет. Если он достанет ствол… Я тут же лягу рядом с нею.
Дверь с грохотом открылась, шарахнувшись о стену, окончательно слетая с петель.
— Кэп! — я не могла рассмотреть человека, стоящего на пороге, всё, как сквозь толщу воды, размыто.
И только пульсирующая боль. Вот она была везде, бесконечная и оглушающая. Что-то текло по шее. Подняв дрожащую руку, провела до самого уха, понимая, что течёт из него, поднеся пальцы к лицу, тихо чертыхнулась. Кровь… Судя по всему, от удара головой о стену лопнула барабанная перепонка.
— Какого хера тебе надо? — свистящий голос прямо надо мной.
— Там… Вам нужно это увидеть. На краю посёлка появился вертолёт, и разведчик доложил, что с шоссе на Дмитровку свернуло пять машин.
— Да твою душу мать! — он обернулся и наклонился к моему лицу. — Ты сдохнешь тут, сучка. Сдохнешь так же, как и твоя мать. — Капли слюны летели на лицо. — А ведь мы хотели по-хорошему. Твоему отцу нужно было только отдать нам древник и шахты, и мы бы тебя отсюда увезли и никому не дали в обиду… Но… Правила игры изменились.
— А что так? — прохрипела я, отползая к стене, подтягивая колени и запрокидывая голову, ухмыляясь, глядя на него снизу вверх.
И тут я увидела, как его глаза блеснули. И в них не было триумфа. Не-е-ет, это был страх. Ужас загнанного зверя. Сквозь вату боли и гула я услышала звук работы винтов вертолёта.
Боль стала разливалась по телу густой, вязкой, пульсирующей смолой, уже выключая сознание. Даже сидеть больше не было сил, я заваливалась на бок, жар щеки холодил лёд серого бетонного пола. В глазах темнело, но где-то в самой глубине, под слоями этой агонии, тлела одна, раскалённая докрасна мысль: «Он придёт. Он убьёт тебя за это. И я буду смотреть. Я буду смеяться».
И я засмеялась. Лёжа в пыли, в крови, под градом ударов, я издала тихий, срывающийся, глухой смешок.
— Ты... боишься, — выдавила я сквозь сжатые, окровавленные губы. — Боишься его. Боишься правды. И ты уже проиграл.
Его глаза, налитые кровью, расширились. Не от злобы. От щемящего, животного страха, который прорвался сквозь ярость. Он замер, кадык нервно дёрнулся. Даже сквозь кровавые разводы я увидела, как он побледнел, услышав то, что услышала и я.
Снаружи. Глухой, сокрушительный удар. Не выстрел. Что-то тяжёлое, врезающееся. Потом — крики. Не его людей. Чужие. Чёткие, отрывистые команды. И автоматные очереди. Короткие, по три — четыре выстрела. Профессиональные. Без паники.
Штурм. Они здесь.
Лицо Сидорчука обвисло. Злоба сменилась паникой, паника — остервенением загнанного зверя. Он подскочил к окну, вглядываясь в зимние сумерки, медленно переползающие в ночь,
