щенок! — несильно щелкаю по дергающемуся передо мной женскому носу. — Шоколадные орешки, Туз, да под пьяную руку. М-м-м! — подкатываю глаза и стукаюсь затылком о высокое и не мягкое изголовье кровати. — Черт! — чертыхаюсь и оглядываюсь, отнимаю голову от стены, чтобы шишку на затылке нечаянно не получить.
— Я бы предпочла, чтобы все шло, как раньше. Тихо, зато надежно. Я…
— Не жадничаешь? Скромняжка? Довольствуешься малым? Идешь вверх приставным шагом?
— Зачем ты…
— Тише едешь — дальше будешь, так?
— Да!
— Так ты обвалишь рынок, Смирнова! А за это по головке не погладят: ни потирающие ручонки конкуренты, ни справедливое государство. Завязывай медитировать над этой техникой. Там все замечательно.
А если откровенно, то так жизнерадостно и классно, что даже жутко и немного страшно.
— Я верю, верю, Петя. Просто, — она опять располагает бук на коленях и таращится в ту же картинку, которую до этого внимательно изучала.
— Напоминаю, что очень скоро первый шлюз. Мы обязаны на это посмотреть. М? Убирай машину! — тянусь к сидящей рядом.
— А если, например… — Туз прищуривается, лицом как будто утыкается в экран и водит головой, так отслеживая движение мелкого курсора, который сама же направляет, трогая тачпад.
— Все нормально! — громко выдохнув, опускаю ноги на пол и встаю с кровати. — Тонь?
— А?
Нет, она совсем не реагирует на меня, а полностью ушла в себя и в несуществующие финансовые проблемы молодого бизнеса.
— На первой остановке сойдем на берег и погуляем по земле. Сменим обстановку. А это, — рукой указываю на ультрабук, — здесь оставим. Мы ведь в отпуске!
— Хорошо, — озабоченно щелкает по клавиатуре, с приоткрытым ртом и высунутым языком перетаскивает окна, что-то шепчет, неспешно двигая губами, а на финал, словно знатно напортачив, ладонью закрывает рот, задушенно горланя любимый женский «Ой!».
— М? Что натворила? — ставлю руки на пояс и подмигиваю. — Сломался, да?
— Ничего. Просто твоя почта случайненько открылась.
Замечательно! Но, как всегда, не вовремя. А впрочем, я и так прекрасно знаю, что там нет нужных новостей, обеляющих случайно опорочившегося меня. Мне не за что переживать, вот поэтому я так подозрительно спокоен.
— Я не смотрю туда, Петруччио, — ее рука ползет наверх, меняя месторасположение, перемещается на глаза. — Извини-извини, сейчас все исправлю. Не знаю, как так вышло. Что-то, видимо, дернулось.
Это совесть, вероятно! Завопила и выплюнула мою переписку на обозрение Антонии. Весьма интеллигентное объяснение от женщины, случайно залезшей в карман и ухватившей там — непреднамеренно и с благородной целью — платиновую карту без лимитированного снятия:
«Ах, ох, ух! Ну, ты подумай! Да как же так?».
Ну, сделай, что ли, одолжение! Я ерничаю и про себя паршиво изгаляюсь потому, что к этому, ребята, откровенно говоря, уже давно привык.
Мой половой покой, по всей видимости, приобретает статус «навсегда» или «пожизненно». Теперь, видите ли, результаты не готовы, так как была задержка с поставкой реактивов, потом возникли какие-то проблемы с транспортировкой и сроком годности того, что через пень-колоду не с первого раза грамотно приобрели. Короче, лаборантам с этой тягомотиной и моим давно представленным забором крови не имеет никакого смысла разводить бадью, чтобы отыскать в алой жидкости венерическую срамоту. Свежесть в этом деле, оказывается, важна так же, как и срок жизни, например, прокисшего или сильно забродившего куриного бульона.
А мы уже три дня в пути… Три теплых летних дня, за которые ни черта не изменилось в моем опасно-безопасном статусе, так что я, конечно, щадяще наступаю — как говорит Антония, — но слишком скрытно и под покровом очень темной ночи. Точнее метафору для того, что я творю, мне сейчас не произнести. Я добиваюсь Тосика уже три полноценных дня. И пусть шавочка не сомневается, я обязательно ее добьюсь. Обыкновенный аутотренинг и самовнушение… Увы, совсем уже не помогают!
А как мои успехи в целом? Да пока не очень. С большим трудом удалось отстоять совместную кровать и то, как будто, с бескровным «мордобитием». Смирнова, видите ли, включила неприступную девицу, которая ценит свой покой и половую неприкосновенность. Так и просится на мой язык вопрос:
«А как давно?» — «Да уже три дня, наверное!».
Пришлось вынужденно пойти на сверхкрайние меры и применить к Тоньке силу: обнять, прижать и уложить на нужный край, лично ею избранный, но, правда, только со второй попытки. То это ей не то, то это ей не так! Я проявил выдержку, терпение и спокойствие, которые, как известно, всегда приукрашают мужика и молча, через опущенные ресницы, затаив дыхание, наблюдал за тем, как Тузик перебрасывал через меня коротенькие лапчонки и переползал туда, где однозначно лучше, комфортнее, теплее и спокойнее.
«Все?» — я прорычал, когда она, наконец-таки, затихла.
«Да» — прошептала удовлетворенная своим участием, но совсем не окончательной победой. — «Спокойной ночи!».
Я прыснул и одетое в короткую сорочку тельце властно, почти по-шефски, одной рукой к себе прижал…
— Ты идешь? — слежу за тем, как Ния сворачивает все, что красовалось на экране ультрабука. — Долго еще?
— Не шипи, Велиховчик. Я ведь извинилась.
А я ведь не о том!
— Тонь? — отворачиваюсь и устремляю взгляд в открытый на проветривание иллюминатор.
— Я слушаю, — возится, а судя по раздающимся за моей спиной звукам, сползает с кровати, наклоняется и что-то ищет, активно шуруя руками по полу, покрытому темным ковролином.
— Проведем этот вечер вместе?
— Господи! — со свистом выдает. — Мы и так с тобой вдвоем и вместе. Ты видишь здесь кого-нибудь еще?
«А твой материализовавшийся „Матюша“, например!» — не стану про прицепившегося задрота громко вспоминать.
Не хотел о долбое. е говорить, но все же, видимо, придется. У Тони есть одна хорошая черта. Хотя после трехдневного сожительства с ней на этом теплоходе, такое достоинство я бы перекрестил в явный недостаток. Однако, что есть, то есть.
Итак! Смирнова А. С. с огромной легкостью заводит тесные знакомства с тем, кто с улыбкой на лице тихо скажет ей «привет». Неважно — где, неважно — как. Слово по слову или сцепившиеся языки, и вот, пожалуйста, мы слушаем вечерние дебильные анекдоты с раздражающим
