а на арене воцаряется тишина, до нас доносятся лишь редкие крики и свист, отражающиеся от высоких потолков. Картер получает возможность наградить самого ценного игрока.
— В этой команде важен каждый парень, — начинает он в микрофон. — Каждый из нас. Но мы бы не были там, где мы сейчас, если бы не этот парень, — он указывает на Адама, который в шоке делает шаг назад, ребята подталкивают его обратно. — Дамы и господа, встаньте на ноги ради лучшего вратаря в мире!
— Кортни проебала его, — хмыкает Дженни.
Кара хлопает в ладоши.
— Это точно.
Когда «Ванкуверские гадюки» остаются одни на льду, первым в руки кубок берет капитан. Картер тянется к этому огромному, блестящему серебряному трофею, но останавливается, его руки зависают в воздухе.
Он медленно поворачивается, его взгляд находит мой, и он начинает скользить по льду ко мне. Он открывает дверь в туннель, жестом приглашая меня, и мои щеки пылают. Это его достижение, я не хочу ничего у него отнимать.
Но все равно иду к нему, потому что не могу ему сопротивляться.
— Поздравляю, малыш, — шепчу я, улыбаясь ему и смахивая слезы.
Он манит меня пальцем.
— Иди сюда, — он берет меня за подбородок. — Спасибо.
— За что?
— За то, что заставила меня почувствовать, что я могу достичь всего, если буду работать достаточно усердно. Это потрясающе. Все, о чем я мечтал в детстве. Но именно ты делаешь мой мир полным, — он прикасается своими губами к моим. — Я люблю тебя.
Он подмигивает, улыбается мне, и возвращается на лед. Мое сердце в груди разрывается, когда он поднимает кубок над головой, испуская дикий, безудержный вопль, которому вторит вся арена.
ГЛАВА 47
ПРОКЛЯТЫЙ ГАЛСТУК ОЛИВИИ
— О, Черт. Черт. Черт, черт, черт.
Я открываю одно веко и захлопываю его, когда солнце пытается прожечь дыру прямо в моем глазном яблоке.
— Детка?
Я провожу рукой по матрасу, и обнаруживаю пустоту. Он все еще теплый, как будто она была здесь мгновение назад, и я все еще слышу ее, но где она?
— Детка, — зову я снова, густо и хрипло. — Вернись в кровать.
Ноги шлепают по кафелю, а Оливия выплевывает ругательства, что странным образом напоминает мне утро Нового года.
— Прекрати, — хнычу я, переворачиваясь и зарываясь лицом в подушку. — Мне это не нравится. Это напоминает мне об утре, когда ты меня бросила.
— Картер, — плачет она, и я слышу, как захлопывается сиденье унитаза. — Я не… — ее слова замирают вместе с ее вздохом, но она ничего в итоге не произносит, и когда я смеюсь, она начинает кричать. — Ты что, серьезно, блять… — рвотный рефлекс, — смеешься надо мной… — двойной рвотный рефлекс, — прямо сейчас?
Я падаю на спину, проводя рукой по волосам. У меня пересохло во рту, голова раскалывается, и, хотя я чувствую себя как дерьмо, я не думаю, что когда-либо был так счастлив.
— Тебе нужно научиться пить лучше, малышка Олли.
— Во мне пять футов один метр! — кричит она, а потом ее рвет. — Я выпила столько же, сколько и ты!
— Точно. Ты можешь у меня кое-чему поучиться.
— Я тебя ненавижу, — всхлипывает она в унитаз.
— Ты любишь меня до смерти, принцесса.
Она не удостаивает меня ответом. Вместо этого сиденье унитаза снова захлопывается, а затем включается вода. Из ванной сочится пар, и я наконец принимаю сидячее положение.
Все болит. Солнце светит слишком ярко, и в мозгу у меня словно двадцатифунтовый камень, который перекатывается и ударяется о череп при каждом малейшем движении. Мой телефон показывает, что сейчас только 7:37 утра, а вернулись мы домой только после четырех, что означает, спал я не больше трех часов.
Я зарываю лицо в ладони и стону. Мы с Оливией пригласили на обед всю команду, их семьи и друзей. Не особо важно, ведь все это приведет к тому, что мы поедем поужинать и выпить в центр города, перед ночным празднованием с парнями.
— Олли-и-и, — стону я, поднимаясь на ноги. Я провожу рукой по своему торсу и сжимаю свой член, направляясь к текущей в ванне воде. — У меня все болит, детка. Мне будет лучше, если ты пососешь мой… — я сжимаю губы, чтобы остановить смех, который так и просится наружу, когда я открываю запотевшую стеклянную дверь в поисках своей девушки.
Оливия свернулась калачиком на полу душевой, колени подтянуты к груди, намокшие локоны прилипли к лицу и лежат на спине. Я почти уверен, что она плачет, судя по красноте ее глаз, но из-за воды вокруг я не особо в этом уверен.
— О, тыковка. Что случилось?
Ее широкие карие глаза встречаются с моими, и ее рот раскрывается в вопле, когда я залезаю в душ и беру ее на руки.
— Мне нужны куриные наггетсы!
— О, черт. Да, вот так, детка. Сильнее.
— Что за дерьмо там происходит? — я слышу крик Джереми из прихожей. — Ты ведь слышал, как открылась входная дверь? Ты знаешь, что я здесь?
Я приподнимаюсь с ковра в гостиной.
— Может, тебе стоит постучать, а не просто войти!
Оливия хмыкает, ее маленькие ножки впиваются в мышцы под моими лопатками. Я зарываюсь лицом в мягкий ковер и издаю хриплый гортанный стон.
— Я ухожу! Мы уезжаем! Джем, нет! Вернись! Прикрой глаза, дружок!
Маленький Джем на своих пухлых ножках входит в дом. Он недавно научился ходить, хотя в основном он больше похож на маленького пьяного взрослого. Это уморительно и чертовски мило. Его лицо загорается, когда он видит свою тетю, сидящую у меня на спине, и он переходит на очень вихляющий бег, ныряя прямо к моей заднице, к которой он прижимается своим лицом.
Оливия хихикает и спрыгивает с моей спины, когда ее брат осторожно входит в гостиную.
— Привет, Джемми, — воркует она, снимая с меня племянника.
Она натягивает на него футболку «Ванкуверских гадюк» и чмокает его в живот, а затем опускает его мне на грудь, когда я переворачиваюсь на спину. Он небрежно целует меня, прежде чем я подбрасываю его в воздух и ловлю на руки. Малыш так хорошо пахнет, как свеженький ребеночек и кокосовый крем от загара.
Джереми прикрывает глаза, поэтому ударяется голенью о край кофейного столика и захлебывается в проклятьях. Естественно, в этот момент врывается Аланна и заявляет, что он должен ей пять баксов.
Когда его взгляд находит нас, Джереми вздыхает.
— Слава Богу. Ты одета.
— Я топталась на
