– это любовь. Бог есть любовь. Вера есть любовь – к себе и миру. Способность и желание оставаться живым, не покрываясь коркой льда. Любовь движет всем, что мы видим.
– Не думала, что ты опустишься до таких банальностей.
– Я никогда не был оригиналом.
– Где же здесь любовь? Ты прогибаешься под Доктора, чтобы получать жалкие подачки. Живешь в общине людей, которые упиваются прошлым. Ты не любишь их и не можешь им помочь.
– Я люблю их. Я давно сбежал бы, если бы не любил. То, каким ты видишь Корк, – отражение моей многолетней работы и любви. Я двигаюсь медленно, но двигаюсь. От Йенса не избавиться, не сейчас, но я пытаюсь усмирить его. Не хочу хвастаться, но, если бы не я, Корк стал бы адом на земле. Я отдаю жизнь этому городу. Я не заслуживаю тех обвинений, которые ты мне предъявляешь.
В эту минуту я словно слышу Патрика. Приоткрываю окошко, чтобы не потерять сознание. Такие мужчины, как Патрик, как Кеннел, погубят меня. На миг перед глазами все плывет. Монастырь. Аббатство, ради которого мать когда-то оставила нас с Робертом. Ее сердце бьется неподалеку. Я была здесь слишком много раз, чтобы забыть.
– Что там?
Я поворачиваюсь.
– Там?
Его глаза сужаются.
– Это слишком сложно, – качаю головой.
– Уверен, я справлюсь.
– Прошлое.
– Ты сделала это из-за прошлого или настоящего? – Он кивает подбородком на мою забинтованную руку.
– У меня не было вариантов.
– Были. Но ты выбрала этот.
Я замолкаю. Он тоже. Его красивое сосредоточенное лицо успокаивает и в то же время заставляет трепетать – хватит смотреть на меня, черт! Это самый длинный путь, который когда-либо приходилось преодолевать: хочу, чтобы он скорее закончился и чтобы не закончился никогда.
– Флоренс…
– Да?
– Нет, ничего.
Я не решаюсь спросить, что у него на уме, – это погубит нас обоих.
Прежде чем мы въезжаем в город, я прячусь в багажник – потею, задыхаюсь, но я жива. Кеннел останавливается на площади у кафе, которое когда-то называлось «Пирожки», хотя пирожков там никогда не продавали. Он поднимает дверцу, и я сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Я должна бежать, скрыться в лесу и больше не приближаться к церкви Святого Евстафия. К нему.
– Будь аккуратна, ладно?
– Ты же знаешь, что я не ребенок.
– Пытаюсь позаботиться о тебе.
– Почему?
– Потому что ты мне не безразлична.
– У тебя уже есть женщина, Кеннел. Имя ей – церковь Святого Евстафия.
Он подается ко мне. Его дыхание на моей коже. Хочется дотронуться. Я должна противиться, но не могу.
– Уходи, Флоренс, прошу.
Он не просит – молит, и уйти становится в тысячу раз сложнее. Это не должно быть так сложно. Стальные глаза оказываются так близко, что я могу рассмотреть в них десятки оттенков. Он едва не касается моих губ. Тело немеет, еще миг – и я почувствую его, но вдруг в груди что-то колет – предостерегает меня.
Я срываюсь с места и уношусь прочь.
14
Страх затмевает боль – вернувшись домой, я в очередной раз в этом убеждаюсь. В груди ноет, рана под повязкой горит и пульсирует, словно второе сердце бьется под кожей.
Молли вылетает из кухни и недовольно смотрит на меня:
– Где ты была?
Я шумно сглатываю. В голове гулко и пусто.
– Почему ты не в женском доме?
– Хелен сказала, ты поранилась. Я хотела помочь.
– Мне стало душно в доме, и… я решила пройтись.
– На улице пекло!
Я вспотела, волосы липнут ко лбу и шее. Стоило сочинить что-то правдоподобное, пока я бежала через лес, но мысли были заняты Кеннелом. Его губы почти коснулись моих. Флоренс Вёрстайл, тебе не пятнадцать! Когда ты начнешь думать головой?
Черт бы его побрал! Хотя его это скорее порадовало бы.
– В доме слишком тихо.
Молли знает, что я лгу, на ее переносице залегает морщина. Я подхожу ближе и притягиваю ее к себе, она не сопротивляется, но и не тянется ко мне.
– Все, что я делаю, я делаю ради тебя, – шепчу я ей на ухо, – запомни это.
– Ты вся мокрая, – недовольно говорит она и отстраняется.
– Прости.
Молли как никогда серьезна.
– Ты можешь мне сказать. Я уже взрослая.
– Я была в церкви.
Теперь Кеннел – сердце церкви Святого Евстафия, так что в какой-то степени это правда.
– В церкви?
Я киваю, и ее лицо смягчается.
– Ты видела преподобного?
– Нет. Его не было.
– Да, сегодня среда. Он ездит в город по средам.
Мы проходим на кухню. Она наливает стакан воды, ставит передо мной и усаживается рядом.
– Тебе нравится преподобный?
– Что ты имеешь в виду?
Она пожимает плечами, уставясь в одну точку.
– Он очень хороший человек. Ты так не думаешь?
– Я его совсем не знаю.
– Но иногда… – Она мотает головой, отгоняя мысль.
– Продолжай.
– Я не должна.
– Я никому не расскажу.
– Иногда я чувствую в нем что-то – в преподобном Патрике этого не было.
Я замираю от того, как тринадцатилетний ребенок обличает мои тайные мысли в слова. Патрик был посланником Господа, что бы он ни делал, в нем присутствовали стать и благородство. Кеннел, несмотря на то что он говорит, похож на посланника дьявола. В нем есть что-то нечеловеческое, животное, и порой оно проглядывает из-под крепко натянутой маски. Это пугает и притягивает, вынуждает представлять себя в его объятиях.
– Но ты ему нравишься, – замечает она, выдергивая меня из мыслей в реальность.
Рот растягивается в улыбке, и я одариваю ее таким же взглядом, каким одаривала семь лет назад, когда она запрыгивала на кровать с томиком Шекспира и говорила, что, как только научится читать, прочитает «Ромео и Джульетту».
– Почему ты так думаешь?
Она подается вперед и заговорщицки шепчет:
– Он на тебя смотрит.
– Он на всех смотрит, – шепчу я, копируя ее манеру.
– Я уже взрослая. – Она стучит по столу в попытке доказать свою правду. – Он смотрит!
Я легонько бью ее по носу, свожу все к шутке. Если я начну рассуждать об этом, то сдам себя с потрохами. Впервые за долгое время я слышу ее смех. Как это приятно!
– Дай посмотреть, – просит она, унявшись.
Я протягиваю руку. Повязка пропиталась кровью.
– Нужно перевязать, да? – спрашивает она.
– Если найдешь кусочек ткани, я справлюсь.
– Болит?
– Нет. – Я накрываю ее руку своей. – Теперь нет. – Опять ложь, но я не хочу ее тревожить.
Лежу в вечернем сумраке уже с новой повязкой. Рана печет, пульсирует, в тишине охватывает неспокойная дремота. Я куда-то несусь. Или от кого-то. Выбиваюсь из сил, задыхаюсь, покрываюсь испариной.
Я
