фоне девственной белизны ещё ярче казались опавшие листья, гроздья калины, хризантемы, прислонившиеся к забору, и тёмные стволы деревьев… Кругом царила звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием. И этот звук казался девушке погребальным звоном над всем, что продолжало жить в её воспоминаниях… Такой притихшей, опустевшей и безлюдной Машка никогда не видела деревню, и застывшая картинка немного пугала её…
Заросли акации, трансформатор, огромная верба и оборванные верёвки вместо качелей, которые когда-то смастерили для неё ребята, столб дыма над крышей дома старого Хоменка, припорошенные снегом просторы и старая груша посреди полей, пустой школьный двор, заколоченный магазин и груда битого кирпича, вместо развалин торфозавода — вот и всё, что осталось от картинок, которые продолжали жить в её сердце и снились по ночам…
А может, и в самом деле, всё это просто приснилось ей? Лицо Лигорской были мокрым от снега и слёз, которые катились по щекам, а она их не замечала. Всё исчезло. Места, люди, ориентиры. Назад не повернуть. И ничего уже не вернуть. Никогда. Так, может, хватит оглядываться? Это больно и мешает жить… А она хотела жить полной жизнью ради Кати и себя самой, потому что, как и год назад, положиться могла только на себя…
Маша пробыла в Василькове около недели. И пусть воспоминание, продолжавшее преследовать её на каждом шагу, всё так же причиняло боль, как и неоспоримый факт того, что деревня вымирает, всё равно эти дни были наполнены тёплой атмосферой беззаботности, которую девушка ощущала в последний раз в детстве. Так приятно было хоть на время почувствовать себя снова ребёнком, которого любят и о котором заботятся. И хотелось бы забыть обо всём и остаться здесь навсегда… Но это желание было непозволительной слабостью, а о ней следовало забыть. Впереди её ждала работа, съёмки, участие в программах и ток-шоу, интервью для телеканала и фотоссесия для журнала. Ей следовало бы подумать об агенте, который был у многих её коллег, и ещё о многих проблемах, которые нужно было решить по приезде домой. Здесь, в старой бабушкиной хатке, Маша Лигорская позволила себе стать слабой. На протяжении последующих нескольких лет, когда она возвращалась в Васильково, это состояние накрывало её снова, пусть и было не так остро, но всё же… И каждый раз всё труднее давались расставания с бабой Антолей, которая уже следующей зимой отправилась жить к бабе Мане, слишком слабая, чтобы самостоятельно топить трубки и таскать воду.
Но каждый раз Маша неизменно возвращалась в Минск и опять с головой окуналась в работу. Она знала наверняка: чтобы подняться выше, достичь настоящего успеха и финансового достатка, ей ещё работать и работать. А поэтому Лигорская не отказывалась от любых ролей, даже если это было не то, о чём мечталось. Она верила: её настоящий звёздный час впереди. Но и за то, что было, платили хорошие деньги. По крайней мере, их было достаточно для того, чтобы сделать новый ремонт в комнатке, которую она продолжала снимать. Ни в чём не отказывать ребёнку, заботиться о собственном внешнем виде и даже свозить Катюшу на недельку к морю. За эти годы её актёрский рейтинг несколько вырос не только в Беларуси, но и в других соседних странах, куда её с завидным постоянством приглашали сниматься. И как-то постепенно роли второго плана сменились главными, а фильмы из второсортных мелодрам превратились в достойные работы. Бывало, Лигорская месяцами не бывала в Минске и радовалась только тому, что Катюша была рядом с ней. Малышке, конечно, следовало бы ходить уже в детский сад или посещать какие-то развивающие центры, но так надолго Маша не могла оставить дочь, которая давно стала, как шутили у них на площадке, дочерью всей съёмочной группы. Подрастая, Катюша не раз мелькала вместе с Лигорской в кадре, исполняя роль дочери того или иного героя. И пусть малышка совсем не походила на неё, в свои три годика она была совершенно очаровательным, милым и смышлёным ребёнком. Кокетливые кудряшки светло-русых волос, огромные серые глаза, щёчки с ямочками, упрямый подбородок и пухлые губки, которые девочка то сосредоточенно сжимала, складывая в «уточку», если вдруг её спрашивали о чём-то требуемом умственного напряжения, или же, наоборот, расплывалась в улыбке, когда ей делали комплимент или смешили.
Научившись говорить, Катюша не коверкала слова, как обычно это делали маленькие дети. Она говорила совершенно чётко и внятно, обожала сказки, которые ей читала Maina, при этом без труда запоминала целые абзацы и в разговоре со взрослыми могла с лёгкостью что-то цитировать. Лигорская обожала свою маленькую дочь, восхищалась ей, гордилась, любовалась, засыпая подарками и игрушками, наряжала, как маленькую принцессу, и считала лучшим ребёнком в мире. Иногда, укладывая малышку спать, девушка с содроганием думала о том, что Кати могло бы и не быть, если бы она послушалась Сафронова, струсила и сделала аборт. Каждую свободную минуту между съёмками в Минске или в любом другом городе, где ей приходилось бывать по работе, Маша проводила с дочкой. Водила её гулять в парки или детские комнаты торговых центров, в кукольные театры или на аттракционы, в кафе покушать мороженого или к пруду покормить уток. Они смотрели мультфильмы и ели попкорн, дурачились, играли в прятки, разговаривали… И это было так здорово. Ничего другого Машке Лигорской как будто и не нужно было. А ведь если б ей сказали четыре года назад, что она может быть такой хорошей мамой и получать от общения со своей малышкой такое удовольствие, она бы в жизни не поверила. Катюша действительно стала для неё центром всего мира, и впускать в него кого-то третьего девушка не планировала. Хотя, безусловно, за эти годы желающих хватало. Не раз и не два ей в трейлер на съёмочной площадке, присылали подарки, цветы и приглашения на свидания. И среди всего этого разнообразия были достойные кандидаты, такие, о которых Маша когда-то рассказывала Сашке Хоменку. Но и им Лигорская отказывала. Почему? Потому что больше не хотела ощущать ту боль, которую однажды причинил ей Сафронов. Потому, что больше не хотела испытывать чувства, которые вызывали зависимость… Потому что теперь точно знала: любовь-это яд. А ещё в принципе не испытывала желания выйти замуж, обрести вторую половинку и кому-то принадлежать. Она была не одна в этом мире. У неё была Катюша, бабушка и друзья, с которыми сейчас она редко виделась, конечно, но всё же… И вообще, вопрос одиночества не стоял для неё, потому что, большую часть времени Маша Лигорская была окружена людьми.
