уваб’ем… А к абе-ду тады барщу зварым у грубцы. У меня грыбы сушоные ёсць… У гэтым годзе шмат было грыбоў. Я сама разоў колькі выбіралась за агароды… Ды Манька прыносіла карзіну… Я ўсё пасушыла. I матка твая прыязжала колькі разоў… Улетку па ягады хадзі-лі, па восені ў грыбы. Былі тут з няделю. Прыбралі мне тут усё к зіме, вокны паставілі, грубы пабялілі, дровы парезалі, пакалолі і склалі… Я во нашу потрохі ў сенцы, баюсь, як бы зімой, калі задуе да замяце, не застацца без дроў. Матка ў Мінск меня на зіму звала… Кажа, Машуні няма, пакой свабодны, паехалі, баба, зіма-ваць ў цяпло. I Манька звала… Да толькі я нікуды не хачу. Хачу тут памерці, да каб яшчэ на сваіх нагах…
— Бабуль, а кто ещё приезжал этим летом? Девчонки тети Наташи были? — спросила Лигорская, засыпая в бутылочку сухую смесь и разбавляя её горячей водой.
— Да не, мая ўнучачка. Надзька прыязжала, дзеўкі яе былі. У ягады прыязжалі, а больш нікога. Манькіны ўнучкі ўлетку былі, да мяне прыходзілі, вады з калодзежа насілі, а так больш нікога. Андрэйка іх ў Маскву паехаў на зарабаткі, рэдка бывае. Я яго з таго года і не бачыла. Дома, у горадзе мо і бывае калі, а сюды не прыязжае. Неяк зусім ціха гэтым летам тут было… За год шмат памерла ÿ вёсцы… Сусед мой аўдавеў… Памерла баба Сцёпа. Па вясне яшчэ. А на пахараны толька дачка, што тут недалёка жыве, прязжала, да і з ёй, кажуць, ён паругаўся пасля памінак…
— И внуков не было? — спросила Маша, имея в виду, конечно, Сашку Хоменка.
— Куды там унукі, дзеці не прыехалі… I падруга мая, баба Таня памерла. Во, цераз няделю будзе сорак дзён. Пражыла пачці сто гадоў. Цяпер во ніхто і не заходзе і пагаварыць няма з кім. Ад-мірае дзярэўня… Во, яшчэ год назад і магазін быў і аўтобус тры разы ў няделю хадіў, а зараз магазін закрылі, аўталаўка ходзіць цераз день. Во, у гэтым годзе яшчэ ўвесь агарод сеялі, а ўвесну палавіну кінем… Хай трава расце, Манька будзе на сена касіць скаціне. Няма ўжо сіл, Машуня, даглядаць той агарод. I Вера кажа, кідай, баба, мы сабе ў горадзе купім, без бульбы не заста-номся…
— Правильно она говорит, конечно… Бабуль, ну а Васька Кулик был на похоронах бабы Тани?
— Да не, Машуня, не было я го… А мо і быў, ды я не бачыла…
Маша больше ничего не сказала, прихватив детское питание, она прошла в другую комнату и стала кормить Катюшу. А когда дочка покушала, девушка удобно устроила её среди одеял и снова вышла на кухню.
Баба Антоля как раз уже жарила блинчики, а Маша стала выкладывать из рюкзака гостинцы, которые привезла бабушке. В основном это было фрукты, конфеты, колбаса и кусок солёной сёмги, которую бабуля очень любила.
— Машуня, а ўнучачка мая, a ні трэба было нічого везці, - увидев продукты на столе, запротестовала бабушка. — У цябе ж вон малая, самой трэба.
— Да ты не переживай, бабуль, у меня есть деньги. Я работаю. В кино снимаюсь! — ответила Лигорская.
— Вера штось казала пра гэта… И называла всё это глупствам.
— Ну это в мамином стиле. Только это всё серьёзно! Я всегда хотела стать актрисой. В сентябре я снималась в Пскове, в сериале. И мне платили за это деньги. И дальше у меня уже есть предложения, так что без работы я не сижу. У меня всё хорошо, бабуль, правда! Теперь уж точно, что бы там ни говорила мама…
— Машуня, ну а малую ты куды дзяеш, калі на работу едзеш?
— Беру с собой, а потом мы по очереди всей съёмочной группой за ней присматриваем. Пока у меня нет других вариантов… Мне её оставить не с кем. А няню я себе позволить не могу…
— Ты б маткі пазваніла, мая ўнучачка. Яна резкая, я знаю, але ж як гэта ж з родным дзіцём не гаваріць год… Да і ўнучачка нарадзілась, гэта ж такое шчасця…
— Бабуль, а давай я тебе чего-нибудь помогу? Может, дров принести или за водой сходить? — сменила тему разговора девушка, не желая и дальше обсуждать свои отношения с родителями, которым она, естественно, не собиралась звонить. Она справится сама, как справлялась до этого, и никого и ни о чём просить не станет. Но даже если бы ей не на что было купить молочную смесь дочке, она всё равно не обратилась бы к родителям за помощью. Да она бы лучше лестницы в общежитии пошла мыть или, как и раньше, подрабатывала бы рекламой на улице, но не унизилась бы перед ними. Не доставила бы она матери такого удовольствия.
— Машуня, ні треба. Усё ёсць. I дровы, і вада. Атдыхай, ты ж ноч у поездзе траслась… Во зараз поснедаем с табой, а потым грубу затопім у той хате, каб малая не змерзла… Ты ж пабудзеш трохі?
— Побуду. Я приехала на несколько дней… — ответила девушка.
Маша в обед прилегла с Катюшей вздремнуть, а потом до самого вечера помогала бабушке с делами по дому: вымыла полы во всех комнатах, почистила посуду, принесла дров и воды, начистила картошки на ужин и, разостлав на полу комнаты одеяло, опустила на него поползать Катюшу. А сама зашнуровала кроссовки, набросила куртку и вышла из дома, пообещав бабушке зайти к бабе Мане и взять у неё молока и творога. Весь день, оживлённо болтая, убираясь и занимаясь дочкой, она чувствовала, как тоска, поднявшись из глубины души, подступает к горлу… От неё слёзы наворачивались на глаза и было трудно дышать. И хотелось выйти из дома и пойти туда, где ещё жили воспоминания. Маша не очень-то хотела идти к бабе Мане, она предпочла бы ни с кем из родственников не встречаться, но другого повода уйти из дома не было. Баба Антоля её просто не поняла бы, а объяснить она не смогла бы…
Маша вышла из дома, закрыла за собой дверь, преодолела ступени крыльца и почувствовала, как её лица коснулись холодные кристаллики… Снег ложился на жёлтую листву берёз, которая ещё мужественно держалась за веточки, и засыпал всё вокруг… Снег в октябре — это ведь почти то же самое, что снег в мае. Он, конечно же, растает, и через день от него не останется и следа, но сейчас это было невероятное зрелище… Снежный вихрь ажурными хлопьями кружился в тусклом свете уходящего дня, и на
