в последний раз, замолкает, словно обрывает нашу только-только установившуюся связь.
Глава 25
Петр
Женщины по своей природе обидчивы, агрессивны, злопамятны и слишком мстительны. С каждым днем, в котором я живу, все больше в этом убеждаюсь. А Тоня — женщина! С этим точно не поспоришь. По крайней мере, я бы пороть горячку и плеваться истиной не стал. Значит, она та, которая всё, что я упомянул сейчас, очень точно подтверждает и старается соответствовать тому, что слабый пол от матушки-природы великодушно получает.
Семь дней прошло после нашего возвращения на «большую землю»:
«И что с того?» — «А, ничего!».
Тотальный игнор и исключительно рабочие отношения. Но лишь тогда, когда мы в кабинете с ней встречаемся или просачиваемся сквозь торговые ряды, проверяя ценники и копируя артикулы. Абсолютный холод — ноль и даже стойкий минус — тридцать пять, как щадящий максимум, а иногда — охренительный мороз и острый, торчащий, как терновый шип, торос, который нам не обогнуть, не растопить и не разрушить, не напоровшись сердцем на острый пик, вершину айсберга в бесконечном океане равнодушия. Как будто ничего не произошло:
«Ха-ха и типа все! Херня вопрос — прямо в яблочко, ведь не было там ничего».
Там, на той прогулочной посудине. Мы просто деловые партнеры с Тонечкой Смирновой, возможно, хорошие друзья почти забытого и вытертого из памяти безоблачного детства, задуренные свежим воздухом идиоты, которые чуть не скрепили отношения постельным приключением во время основного отпуска, положенного нам по Трудовому Кодексу, согласно заявлению, подписанного начальством, и выданным средствам на собственное содержание, небольшой кутеж и развлечения.
Стремительный откат назад и бешеное расстояние, которое в солидный шаг не преодолеть, чтобы задницей не разорваться — вот так сейчас обстоят наши с ней дела! Одно неосторожное движение и можно в пропасть улететь, или погибнуть смертью храбрых, перескочив на берег недруга, но бывшего когда-то твоим «собратом по несчастью». Хуже нет того, кто переметнулся из слаженного стана преданных друзей в когорту ненавидящих тебя людей…
Сижу, как школьник в кабинете у грозного «директора», который листает мой дневник, словно чрезвычайно познавательную книжку с картинками двойного содержания изучает. Подложив ладони себе под ягодицы, сведя вместе ноги, раскачиваюсь на стуле, стоящем перед столом престарелого врача, который что-то ищет, ищет, ищет, перекладывая бесконечный «чемодан» бумажек.
— Прошу прощения, — кашляю и стучу носком по полу. — Э-э-э… Простите! Алё! — нагло щелкаю перед его носом пальцами. — У меня мало времени. Скажите что-нибудь…
Да я к чертям отселе на все четыре стороны пойду! До чего паршивое местечко. Обстановка — просто швах, а еще этот больничный, пропитанный заразой, мерзкий запах. Здесь нельзя долго находиться человеку со слабой психикой или синдромом гиперактивности и рассеянного внимания. Не то чтобы я чего-то здесь боюсь, но не передать словами и нашим крепким матом, как я задолбался сюда кататься, словно на работу, огромные доходы от которой скрываю от родного государства, мухлюя с подоходным и на прибыль налоговым богатством.
— Вы торопитесь? — не поднимая на меня глаза, сипит венерический придурок, пошло искривив влажные и очень пухлые, как у надутой крали, губы.
— Есть еще дела, — ухмыляюсь.
— Я ведь не гуляю, — плечами пожимает.
А я ничего такого и не утверждаю!
— Понимаю, — опустив голову, шепчу. — Совсем херня, да? — рассматриваю холодный кафель на полу, слежу за швами, как за венозной сеткой больного, измученного устойчивой заразой.
— С чего Вы взяли? — я мельком замечаю, как он вскидывает на меня глаза и дружелюбно улыбается. — Одну минуту, пожалуйста.
— Я подожду за дверью, — резко подрываюсь со своего места.
Твою мать! Я ведь, правда, больше не могу. Это сущий ад и чересчур жестокое наказание. Болеть — не весело, а так, как я, к тому же и заразно. Чтобы с нами было, если бы…
— Скажите, пожалуйста, мне пересдать анализ или Вы назначите дополнительные обследования? Пересмотрите лечение? «Да» или «нет»? От таблеток меня тошнит, а мази…
Мрак, страх, ужас, тьма и… Стыдоба!
— … и я, клянусь всеми богами, идолами и деревянными истуканами, что выпрусь за одну секунду из этой комнаты и не буду отвлекать Вас от очень важного занятия. У меня есть личная жизнь, Вы слышите? Есть человек, это девушка, женщина…
Та, которую я по недоразумению обидел невниманием!
— … с которой я хотел бы построить серьезные отношения, а вместо этого, я на свидания хожу с врачом, которому нет никакого дела, он занят общественно-полезным занятием. Что такого важного Вы делаете, что не можете на пять минут оторваться, чтобы сообщить, как обстоят мои дела? — застегиваю свой пиджак и, двигаясь задом, обхожу стоящий посередине, приготовленный для жестокой экзекуции, металлический звенящий от моих действий стул, и таким образом, не поворачиваясь к доктору спиной, пячусь к двери, намереваясь сдрыснуть из заразного пространства.
— Прошу прощения, — бросает взгляд на карточку, на которой написаны мои инициалы и гордая фамилия, — Петр…
— Григорьевич! — вскинув подбородок, поправляю эскулапа, делая «дяде» замечание.
— Присядьте, пожалуйста, Петр Григорьевич. Присядьте-присядьте, — просьбу дополнительно кивает головой. — Давайте спокойно?
— «Да» или «нет»? «Здоров и все в порядке» или «приходите завтра», потому что нет в жизни ни справедливости, ни счастья?
— Прекрасное чувство юмора, — прикрыв рот кулаком, смеется.
Комплимент? Или издевка? Но на всякий случай:
— Благодарю, — но садиться все же не спешу.
Он перекрещивает руки на груди и откидывается на спинку кресла, выступающего над его лысиной и колышущемся волосяным пушком. Словно трон из бесконечной фэнтезийной сказки о борьбе добра со злом за престольное наследство.
«Ну, ну, ну, ну-у-у-у?» — молчаливо заклинаю мужчину в белом халате, надетом на больничный светло-голубой костюм.
— Учет, контроль, барьерная контрацепция, внимательность и доверие. Доверие к девушке, к которой тянется сердечко. Обязательно предупредите ее, что проходили лечение. Это необходимо сделать. Из уважения, например. И потом, внимание к таким вопросам никогда не помешает.
— Вы поэт? — хмыкаю.
Я что-то не пойму, это был ответ или затянувшееся либретто перед основной частью, в которой будет вынесен неутешительный вердикт с огромным крестом
